- Ичли, зачем ты такое рассказываешь сестре? - вмешался Махмуд, зашедший в это время в залу с листами бумаги.
Должно быть, закончил наконец задание, которое было дано ему ещё несколько дней назад. Я протянула руку чтобы забрать листы и посмотреть на начертание слов, а в это время Масуна решила воспользоваться тишиной:
- Аби*, это я её спросила! Не нужно быть таким резким с ней!
- не защищай её! Анне ясно сказала, что о том случае говорить нельзя!
- ай-я - прервала я их пока перепалка не зашла далеко и покачала головой. - что это такое? Маленькая Госпожа, разве я подобному тебя учила? А ты, Шехзаде, что это такое? Мало того, что на сестру кричишь, так ещё и это - я встряхнула рукой с листами бумаги, где порядку, на каждом листе по новому слову, должны были быть уже красивые начертания арабских букв - как у тебя так вышло, что "выдающийся" стал "холодным", а после и вовсе превратился каким-то чудом в "дверь"?* И всё это на одном листе! Аллах-Аллах, чем ты, Шехзаде, только занимался все эти дни?
- у меня кроме того полно ещё обязанностей и дел, чтобы заниматься подобными мелочами. - мальчик лишь отмахнулся - К тому же мне это ни к чему - слуги вполне справятся с подобной задачей за меня.
- правда? - было видно, как от моего вкрадчивого голоса и вскинутой брови тает уверенность Османа - а что ты будешь делать, когда станешь султаном и выясниться, что твои слуги столь безграмотные, что и с простой задачей справится не могут? Сам со своей грамотностью пойдешь писать султанские указы? Только после не удивляйся, что вместо выдающегося ученого к тебе придёт слуга с холодным вином*, а в народе тебя прозовут пьяницей.
Я хотела было продолжить свою тираду, но тут зевнула маленькая султанша и всё моё внимание тут же перешло на неё. Веки её потяжелели от усталости, а плечи поникли. Хватило одного взгляда на окно и на Масуну, чтобы понять - время позднее и пора кое-кого укладывать спать.
- от того, как ты пишешь, Шехзаде, многое будет зависеть в будущем - вздохнула я, возвращая внимание к Махмуду - любой османский принц должен быть не только сильным и смелым, но и образованным. А как стать по-настоящему образованным, если люди не понимают, что ты написал? Перепиши всё, что ты мне сегодня принёс, но правильно и без ошибок. Если будет хоть одна ошибка, будешь переписывать Коран под присмотром муфтия.
- у тебя не получиться такое провернуть!
Я поднялась на ноги, а после подняла на руки засыпающую подопечную:
- у меня нет, но у твоей матери, Айзады Султан, несомненно, получиться. Мне лишь необходимо рассказать ей о всех твоих, Шехзаде, успеха. А точнее - об их отсутствие. - не в желании портить наши с мальчиком отношения, я ободряюще улыбнулась. - я не прошу о многом, мой Шехзаде, и спрашиваю не так строго, как должна была, потому что знаю: это в первую очередь нужно не мне, а тебе. Постарайся и ты это понять и чем быстрее, тем лучше для тебя самого.
- я понял тебя, Ичли Одалык. - признал наконец своё поражение Осман.
На сердце у меня стало легче. С него точно сняли неподъемный доселе груз. Успокоенная этим и довольная своей маленькой победой, я понесла Эке в её спальню. Её не пришлось укачивать, не пришлось рассказывать сказок - стоило девочку лишь положить на кровать как она закрыла глаза и засопела.
Масуна искусно притворялась - я об этом прекрасно знала, но решила не выдавать секрета. Пусть заботиться о брате по своему - мешать не стану, даже подыграю. К тому же, как я уже заметила, маленькая султанша лучше всего засыпала, когда притворялась спящей, хоть того сама не замечала.
Для верности я просидела немного на подушках рядом с её постелью. А убедившись в своей правоте в очередной раз, тихо хмыкнула и вышла в коридорчик. Со смутным чувством посмотрела на проход в спальню одалык, на проём общей залы, а после на дверной проём спальни шехзаде. Да так и замерла.
В этот вечер мне не надо было играть для Айзады на музыкальных инструментах и от того была, в общем-то, свободна в своих действиях. Но отчего-то мне всё же стало беспокойно.
За дверьми в покои султанши было подозрительно тихо. Не слышно было даже приглушенных разговоров, что по обыкновению велись едва не до поздней ночи между госпожой и её служанками. Да и самих одалисок было не видно - то ли прятались в спальне, то ли все разбежались по поручениям в разные концы гарема.
И тут, когда я уже практически списала всё на своё воображение, из-за дверей послышался всхлип. Приглушённый, едва различимый, но я давно привыкла различать в тишине то, что слышать было не положено. Да и разум уже научился не приписывать подобное, в отличие от собственных чувств, к разыгравшемуся воображению.