Я села подле орты-калфы, что играла в карты с парой кючюк-калф и одалык недалеко от широких дубовых дверей. Они и не заметили меня - так были поглощены игрой и сплетнями.
- представляете? - щебетала, словно канарейка, орта-калфа - обезумела от потери очередного ребёночка Лейла Икбал и бросилась в зверинце львам на растерзание. Ах, какие хорошие были там львицы, но из-за этой умалишенной испробовали кровь человеческой, погубят их теперь.
- погубят - кивнула одна из кючюк-калф - и сдерут с них шкуры.
Одалиска мечтательно вздохнула:
- Ох, интересно, кому перепадут эти шкуры? Там ведь и белые львы со львятами были, так интересно посмотреть!
- я вот слышала, что это она отравила Нулефер Султан - подола голос вторая кючюк-калфа - небось за всеми выкидышами Лейлы Гёзде стоит её дух, её проклятие, сорвавшееся с последним вздохом. Все ведь слышали..
- точно! - из чувств одалиска воскликнула непозволительно громко - это точно госпожа мстит за свою несчастную жизнь!
Повисла тишина и только тогда крикливая служанка заметила, что привлекла к себе всеобщее внимание, перепугала совсем ещё юных джарийе, переполошила евнухов и разбудила даже тех, кто умудрился заснуть крепким сном. Фаворитки с третьего и наложницы со второго этажа повскакивали со своих подушек и подошли к резным перилам. Одна из фавориток упёрлась локтями в эти самые перила, перевесилась через гладкое темное дерево. Её бесстрашию можно было только позавидовать.
- чего раскудахтались, курицы? - усмехнулась Мансура Гёзде. Вокруг её криво изогнутых алых губ и недобрых, лукавых серых глаз вилась сеть едва заметных морщинок. Русые волосы в косе обрамляли светлое, с россыпью веснушек, лицо.
От неё, как предупреждала мать, стоило держаться подальше.
- Тц-тц, столько лет молитесь Аллаху, а всё ещё верите в призраков со своих родных земель и судачите о них как деревенские бабы на базаре.
- что за шум? - в помещение зашла кидемли-калфа в сопровождении зенджи-аги. Старость гнула её спину и плечи к земле, и от старости волосы её побелели, а глаза помутнели. - кто посмел разносить сплетни?
Старуха окинула взглядом моих соседок за столом, и губы её презрительно дрогнули:
- мальчик, - обратилась она к евнуху - отведи сплетниц в темницу, пускай по ним пройдутся розгами. Айжан Хатун, - от своего имени, произнесённого скрипучим старческим голосом, я вздрогнула. Не ожидала, что на меня обратят внимание, когда лицо скрыто яшмаком. - ваша кормилица, как же её имя... а, Гьокче Ханым... потеряла вас уже, обыскалась. Возвращайтесь в свои покои, скоро второй обед.
Калфа отвернулась от меня сразу же, стоило последним словам повиснуть в воздухе. Хлопнула в ладоши пару раз и громко, чтобы слышали и фаворитки на третьем этаже, приказала:
- возвращайтесь к своим делам, не на что тут смотреть. Не чего слушать.
Никто не посмел ослушаться старуху. Даже гёзде.
Нехотя мне пришлось подняться на ноги и вернуться в небольшую комнатку недалеко от материнских покоев, которую делила со своей кормилицей без малого двенадцать лет.
Там меня ждал сюрприз: в центре спальни, подле Гьокче, стояла девочка моего возраста - может на год старше меня - с опущенной головой. Её волосы были иссиня-чёрными, густыми и длинными, кожа цвета слоновой кости, а лицо, когда она подняла голову... Незнакомка походила на газель из султанского зверинца.
- кто это, Гьокче Ханым? - чуть оторопело спросила я у женщины.
Кормилица недовольно поджала губы, уперла руки в широкие бока обтянутые грубой тканью фурки.
- Тулай Пейк привела её не больше часу назад, сказала, что по приказу Баш-Хасеки Данары Айсулу Султан эта девица теперь будет тебе прислуживать. Так что, Лунная Душа, я прислуживаю тебе последний день.
Должно быть лицо моё просияло от такой новости - наконец, спустя столько лет, меня избавляют от общества этой старой карги - и Гьокче обиженно фыркнула, всплеснув при этом руками так же, как махала руками в негодовании на ту или иную несправедливость.
- стол накрыт к обеду, Лунная Душа, - голос её стал резким и мне почти что стало стыдно - служанки принесли всё с пылу с жару, так что, возможно, еда не успела остыть.
Женщина поспешила выйти из комнаты, а я, улыбаясь как последняя дурочка - надо же, мать прочла меня как раскрытую книгу и нашла служанку, с которой я могла бы без опасений общаться - села за низенький круглый столик. На медной столешнице, что так же служила подносом, стояли тарелочки с нарезанными свежими овощами и сыром, две небольшие миски с пловом, и графин с прохладным шербетом. Я бы предпочла горячий чай, но жажда была настолько сильной, что и сладкого шербета глотнула за милую душу.