- Султана, - она приветственно склонила голову, подойдя к нам с Масуной. Немного нервно глянула на свою служанку и поднос в её руках, и обратилась уже ко мне: - Ичли Одалык, Айзада Султан сейчас в своих покоях? Я хотела бы извиниться перед ней... и я... не помешаю?
Фируза испуганно распахнула глаза, когда при её словах я бросила быстрый взгляд на закрытые двери и пару служанок с евнухом, застывших подле них. Да, Пинар была в своих покоях. Но вместе с ней там было почти уже с десяток гёзде, готовых заглядывать султанше в рот и пить откровенную отраву лишь бы остаться в живых и на положении более лучшем, чем у других.
Своим порывом я не хотела напугать бедняжку. Просто не знала, как воспримут собравшиеся в покоях змеи появление серой мышки в качестве незваной гостьи, и как сама мышка отреагирует, попав в их логово.
- Айзада Султан сейчас принимает у себя фавориток повелителя - чтобы ещё сильнее не пугать девушку ответила я, поднявшись на ноги. Хотя, притворяясь служанкой, по этикету должна была это сделать ещё в тот момент, когда Акджан только появилась в поле зрения - вы не помешаете, Хатун, однако будет ли вам комфортно - другой вопрос.
Служанка Фирузы поджала губы, но ничего не сказала.
Как я знала, в последнее время они часто сталкивались с неуважительным отношением из-за наложниц, которые стали вести себя более смело; из-за неуверенности и плаксивости самой хатун, а также из-за наличия у неё незаконнорожденного сына. Было заметно, что служанка привыкла быстро осаживать тех, кто ведёт себя грубо с её госпожой. Однако меня она не решилась поучать. Даже несмотря на мой пытливый взгляд.
Сама же Фируза, ничего не заметив, неловко улыбнулась. Вопреки ожиданиям и самой себе она не сбежала, поджав хвост. Не передумала в своём решении. И даже как-то настойчиво повторила, что хочет извиниться. Мне не оставалось иного, как проводить её в покои на встречу с Пинар и фаворитками, ощущая смутное чувство тревоги.
Что-то тут было не так. Не вязалось у меня в голове то, как твердо девушка была уверена, что должна извиниться перед Айзадой.
За что она должна была извиняться?
Султанша извечно унижала Акджан то тем, что мастерски игнорировала существование второй, то тем, что цеплялась к каждому её неровному вздоху. Пинар ведь делала всё, что бы хатун не смела поднять головы. Однако, почему-то, извиняться шла не она. А её жертва. Да с таким трепетом, точно несла ветвь мира...
Когда мы вошли, тихий любезный разговор оборвался на полуслове и все взгляды обратились к нам. Служанки напряглись, а гёзде, чей статус был ниже статуса хатун, даже не подумали подняться на ноги или хотя бы приветственно склонить головы. Лишь отставили чашки с недопитым отваром.
Гюмюшь подле Айзады моргнула, более ничем не выражая своего удивления. Наверняка проверяла не мираж ли перед ней - до того поведение Фирузы было ей не свойственно.
Одна лишь султанша осталась в добром расположении духа:
- Фируза Хатун, неужели ты решила присоединиться к нам?
Произнесла Пинар это беспечным тоном, с лёгкой улыбкой на алых губах и игривостью - той самой, с которой играется сытая кошка с мышкой - в изумрудных глазах. О, султанская любимица определенно была в хорошем расположении духа. И даже тот факт, что наложницы не допили свои порции отравы, её нисколько не разозлил.
Девушки же подле Айзады брезгливо поморщились, когда та произнесла "хатун" без какой-либо издёвки и насмешки, и, честно, я не могла их в том винить.
Акджан была обычной служанкой во дворце султанской сестры. Рабыней, кою обучили лишь жалким основам, если вовсе обучили.
В глазах женщин султанского гарема она была лишь блудницей, недостойной каких-либо почестей. И они искренне не понимали почему должны были называть её госпожой.
Из-за сына?
Многие не желали признавать его вторым шехзаде и часть из них - та, что была с громкими голосами - говорила об этом прямо, не боясь идти против воли Султана. Как и вмешиваться в дела запретной части дворца.
Джайлан как-то рассказала, что когда пошла молва о том, что Фирузу хотят одарить титулом "Султан", на уши встал не только весь дворец, но и по меньшей мере половина столицы. Тогда было выдвинуто немало обвинений, немало слёз и крови было пролито. Многих в гареме, раздираемом султаншами на части, тогда запугали. Да так, что те осмелились поднять головы только спустя три года.