- меня злит эта неизвестность. Злит, что кто-то вносит смуту и в гареме рушиться заведённый порядок в тот самый миг, когда я...
Так устала.
Султанша не произнесла этого в слух. Она никогда в том не призналась бы. Однако всё и так ясно как день. По крайне мере для тех, кто тесно с ней был связан и кто хорошо её знал. Признаки усталости у Пинар неприметные, едва уловимые, если не знать куда и когда смотреть - можно и не увидеть.
Правда никто из нас даже не догадывался на сколько, оказывается, устала султанская любимица.
Всё началась с того, что поздним вечером, плавно переходящим в ночью все мы проснулись от истошного крика полного злости и беспомощности одновременно, исходящего из угла, где должна была спать Айзада.
На крик в покои вбежали все: и заспанные дети, и их перепуганные няньки, и растрёпанные одалиски, и даже евнухи, стоящие на страже в разных концах коридора.
Служанки, что должны были бодрствовать этой ночью у дверей, быстрее всех оказались у постели султанши. И, не успели поднятые в воздух стремительными движениями лёгкие занавески опуститься обратно, дружно вскрикнули. Заохали да заахали.
Поднялась суматоха. Евнухи устремились на выход. Детей тут же увели под раздраженное шипение Гюмюшь. Её, как и нас всех перебуженных, сон отпускал медленно. Сознание не хотело пробуждаться, а мозг - думать. Мы не могли понять, что происходит, пока сами - воочию - не увидели скрюченную Пинар, чьё лицо исказилось от боли, и кровь, окрасившую светлые простыни и нижнюю часть ночной одежды.
Тут и глупец бы понял, что произошло.
Сонливость как рукой сняло. Ситуация лишь усложнилась и лёгкая суматоха, поднятая ночными служанками, превратилась в полнейший хаос, где каждый норовил чем-то помочь, что-то сделать, поделиться своим мнением или попросту что-то сказать. Не важно что. Значения не имело. Они могли повторять одно и тоже точно попугайчики.
Ситуацию в руки взяла пейк. Командным голосом и четкими указаниями она успокоила служанок. Каждую отослала подальше от госпожи и друг друга чтобы было как можно меньше шума.
Кажется, Гюмюшь и мне дала какое-то поручение, но я прослушала. Не обратила внимание, присев рядом с притихшей Айзадой. Та, почувствовав моё присутствие, вытянула руку и с силой, точно утопающий хватаясь за спасительную соломинку, сжала мои пальцы.
Глядя на неё, я испытала какое-то злорадное веселье, едва не проступившее на губах. Хотя определение это было не совсем верным.
Я не радовалась трагедии и беде султанши. Нет. Мне искренне было её жаль. Однако мне хотелось смеяться от абсурдности ситуации: Пинар напоролась на то, с чем боролась.
В комнату вошли приведённые евнухами хекиме-кадын и эбе. Они мало чем могли помочь. Разве что осмотреть, вынести для записи какие-то выводы и дать пару отваров с обезболивающим и успокоительным эффектом.
По крайне мере нам так показалось: султанская любимица почти мгновенно уснула. И вместе с ней все тут же расслабились. Исчезло то напряжение, что царило в покоях. Спала нервозность. Вновь накатила сонливость, на плечи обрушилась усталость.
Безрезультатно поковырявшись в вещах в поисках хоть каких-нибудь зацепок, служанки решили оставить всё до утра. Чуть успокоившаяся Гюмюшь согласилась с ними, и все они вернулись на свои места.
Я одна осталась у постели Айзады в безмолвной тишине и вернувшемся в покои полумраке. Но меня это нисколько не смутило. Кажется, я даже не заметила этого, погруженная в раздумья.
Мне не давало покоя случившееся. То, как всё стремительно случилось: не успели ведь в гареме отметить радостное событие, как ребёнка не стало. Подобного в гареме на моей памяти не случалось прежде. Точно не так явно, не так скоро. Хотя раньше жизнь в этом месте была куда суровее и опаснее, никто не спешил подставлять себя и действовать так открыто...
Бессонная ночь и полный на события день, полные переживаний и душевных метаний, а после ещё и бурная ночь с днём, полным обычных забот служанки неожиданно дали о себе знать. Последние двое суток я спала жалкими урывками, к еде едва притрагивалась. Моё тело оказалось истощено на столько, что вновь погруженная в водоворот мыслей я уснула сном без сновидений там же, где сидела.
И заметила я это только утром, когда солнце внезапно ворвалось сквозь окна, а меня не очень вежливо толкнули в плечо.
- где Султанша, Ичли? - резко спросила Гюмюшь стоило мне только открыть глаза.
Она нависла надо мной точно грозовая туча. Но в глазах её плескался вовсе не гнев, не злость и не раздражение как это обычно бывало с пейк. А самая что ни на есть настоящая паника.
Я не успела ещё до конца всё осознать. Увидеть действительно ли султанша пропала. А под ложечкой уже неприятно засосало. В груди вспыхнуло предчувствие чего-то не очень хорошего.