В пути, вдали от дворца и столицы в целом, мы были уже долгие месяцы. Долгие месяцы, состоящие из дней в тесных каретах, что тряслись и подпрыгивали на каждой кочке, казались нескончаемыми, а так же дней, где нам приходилось посещать вакфы, до краёв наполненные чувством безысходности и бедности, но отнюдь не материальной.
Смотреть на женщин, потерявших всё из-за смерти мужа, отца или брата; на когда-то красивых девушек изувеченных и отвергнутых семьёй лишь за то, что над ними надругались солдаты Илькина и разбойники; а так же на детей, что лишились родителей, да искалеченных стариков, оставшихся без тех, кто мог бы о них позаботиться, было трудно. Эти несчастные, потерянные души благодарили за помощь сквозь слёзы. Они облепляли нас со всех сторон, точно репейники цеплялись за полы наших одежд - не важно служанка то, евнух или султанша - целовали их и прикладывали к своему лбу.
От толкучки, что бедняги создавали вокруг нас, мне становилось не по себе. Вспоминались годы жизни с Озлем Хатун и появлялось осознание, что при иных обстоятельствах старушку ждала бы подобная участь. Но её постиг ещё более жестокий конец, хотя кто-то посчитал бы его более милосердным.
И смотреть было не на что: сквозь решётчатые окна невозможно было что-либо разглядеть. Ни живописные пейзажи, ни самобытные поселения, ни оживлённые городские улицы, мимо которых мы проезжали, не привлекали нашего внимания.
Всё, что мы могли увидеть, ограничивалось внутренними двориками султанских особняков и дворцов, а также убранством мечетей.
Всё это было организовано ради шехзаде. Чтобы он посмотрел, с чем ему придется столкнуться в собственном санджаке через несколько лет, а сопровождающие нас визири и паши рассказали ему о мироустройстве за пределами дворца.
Нас же отправили сопровождать Османа, который уже должен был отстраняться от материнской опеки, в наказание Айзаде: подальше от дворца и его соблазнов как только та оправилась после выкидыша. Хотя для остальных в серале ссылку эту преподнесли как небольшой побег - мол султанская любимица не могла до конца оправиться в стенах гарема после потери ребёнка - очень искусно при этом умолчав про избиение Фирузы Акджан. (всех, кто был тогда в комнате наложницы и видел последствия, заставили молчать разными способами. И некоторые из них были не совсем гуманны)
По сути Пинар выставили слабой перед всем гаремом, и это её сильно злило. Так злило, что раздражение её чувствовалось издалека, хотя девушка мастерски его скрывала и не подавала виду.
Она с достоинством держалась всю дорогу до Эдирне и всё то время, что нам понадобилось обойти все местные вакфы с мечетями, однако на обратной дороге что-то пошло не так.
Все чувствовали эту перемену, но боялись и слова молвить. Меня же так и подрывало сказать, что султанша ещё малой кровью отделалась. Ведь мало кто слышал как разорялась Эсин Султан, отчитывая Гюмюшь в своих покоях за то, что не уследила за своей госпожой. Ещё меньше людей знало, что будь её воля, Валиде-султан отправила бы Пинар гнить в старый дворец.
Но увы. Что было тайной, должно было остаться тайной. Иначе возникло бы слишком много не нужных вопросов.
Хотя желание на последнем привале было сильным. Настолько сильным, что чтобы себя не искушать, я отошла подальше от людей, ставших умывать лицо от дорожной пыли прохладной водой и поить ею уставших лошадей. Встала у самого края поля, за которым начинался знакомый лес, а чуть в стороне виднелось успевшее стать родным поселение.
Над горизонтом нависали свинцовые тучи, предвещая скорую грозу. Скрытые от солнца домишки темнели на фоне сухой травы, ещё золоченной солнцем у дороги. Ветер, поднимающий полы наших одежд и гонящий поднятую нами пыль дальше в бескрайние просторы, вдалеке угрожающе раскачивал вековые деревья.
Всё это навевало мрачные мысли, воспоминания о смерти Озлем Хатун, не выполненном обещании Казана, реках крови и ещё о многом другом. Но при всём этом я неожиданно поняла как сильно соскучилась по прежней жизни. А если быть точнее: по людям из неё. По старой Хатун, её бывшим рабыням, Кэмалю Амсе и его семье.
Даже по жене эфенди - Дижи, перед которой хотелось похвастаться своим... Интересным положением, хотя та наверняка бы не приняла его и приняла бы меня за падшую женщину. Хотя, возможно, ею я и была...
- Аллах-Аллах - за спиной раздался противный голос Догу Аги, и я скривилась, словно съела кислого лимона (по крайней мере так сказал сам евнух, хотя как он разглядел моё лицо под плотным яшмаком - не понятно) - понятно почему хмурится наша султанша, но ты-то чего бровки сводишь да стоишь, головку вскинув точно госпожа какая-то?