- хорошо - вздохнула я, не став выводить его на чистую воду - а зачем было то представление в начале? Эта показная официальность?
- внешние дела не должны касаться гарема - таково желание Повелителя. Тебе я отказать не могу, хоть и сильно рискую. Особенно когда рядом есть кто-то посторонний.
В этом месте повозка остановилась, и мужчина, не дожидаясь, пока Дугу Ага поднимет полог, выскочил из её тесного пространства, словно только этого и ждал. Затем он неожиданно сам придержал полог и помог мне сойти на мощёную дорогу перед скромным двухэтажным особняком, который никак не выдавал, что принадлежит одному из самых могущественных людей в империи.
- тебе следует подобрать куда более сообразительных служанок, анне, если не хочешь в дальнейшем стать игрушкой в чьих-то руках. - шепнул, точно делился секретом, Исхан, отвлекая меня от созерцания обычного фасада особняка.
Каменные стены первого этажа и деревянные, обгоревшие на солнце и чуть нависающие над улицей стены второго; множество высоких окон, малая часть которых была закрыта кафесами. Не было в них ни единого цветного стёклышка, коими горожане любили создавать полосу орнамента, отделяя тем самом оконную раму от прозрачного стекла. Не было и отдельных дверей для селямника* и гаремлика - вместо них широкие распашные двери из того же потемневшего дерева, каким был обшит второй этаж, и ржавого железа для большей крепости.
Таких на улице было много. Что там, из таких зданий состояла половина - если не большая часть - столицы. Однако именно этот напомнил мне об лесном особняке и его хозяйке.
- о-о-о. Сколь бы не был громок мой нынешний титул и слава моей предшественницы, возможности мои куда как меньше из-за наличия Валиде-султан. Я не могу пойти в открытую против неё и заменить всех приставленных ею и от того неугодных мне служанок.
Великий Визирь улыбнулся и жестом пригласил первой зайти в особняк, двери которого услужливо открылись, стоило только хозяину показаться на виду:
- ну, начинать можно с малого. И для начала я хочу, чтобы ты встретилась кое с кем.
- кое с кем? - я встрепенулась и с прищуром глянула на Юсуфа через плечо - неужто с Чичек?
- И не только с ней - как-то шутливо-снисходительно отозвался он, подавая кому-то из слуг знак рукой.
Нас провели мимо двух лестниц, уводящих в женскую и мужскую части дома, во внутренний двор с небольшим садом лекарственных и пряных трав под тень второго этажа, что выступал над первым ещё больше, чем снаружи, и посадили на подушки за старый кофейный столик. Тут же подали чай в пузатых стаканах и угощения на маленьких серебряных блюдцах. А через мгновение, за которое я успела лишь снять яшмак, к нам вышел заметно хромающий юноша вместе с придерживающей его за руку девочкой.
Увидев меня, Чичек засияла белозубой улыбкой и, кажется, хотела броситься ко мне с радостным визгом, как это было когда-то давным-давно, позабыв и про покалеченного старшего брата и про то, что уже не была той маленькой девочкой, какой я её видела в последний раз в день смерти Озлем Хатун.
В суматохе всего того, что случилось, когда разбойники и бунтовщики напали и взяли нас в плен, а так же избавились от половины жителей близлежащего поселения, я не обратила внимания на произошедшие с девочкой изменения. Но теперь, глядя на неё во внутреннем дворике Великого Визиря, видела произошедшие за эти три года изменения: детское тело расцветало и неумолимо становилось телом молодой девушки. Статной, крепкой и красивой какой-то печальной красотой. Той печалью, которой не скрыть даже самой лучезарной улыбкой.
Словно бы вспомнив о том, кем теперь является, где находиться и перед кем, Чичек всё же подавила в себе желание пробежать разделяющее нас пространство. Улыбка её померкла, и сердце моё неприятно кольнуло.
Но прошлого не воротишь.
Прошлого не изменишь.
И от судьбы не уйдешь.
Так что мне оставалось лишь наблюдать, как медленно брат с сестрой преодолевают расстояние до столика, за которым мы с Юсуфом сидели. Как кланяются Великому Визирю и мне как Баш-Хасеки Султан.
Как замирают с опущенными головами перед столиком и не смеют посмотреть на меня и Исхана.
Ну точно вышколенные самым страшным способом рабы.
- что с ногой Гюмчлю? Почему он хромает? - вырвалось у меня и собственный голос показался мне незнакомым.
Каким-то сиплым, хрипловатым. Полным сострадания и боли.
Юноша вздрогнул, сверкнув неприметными с первого взгляда серебряными серьгами*, от этого голоса, но головы так и не поднял. А вот у Чичек что-то отозвалось внутри на этот голос и она, забывшись, вскинула голову, посмотрела мне прямо в глаза да выпалила: