В этот момент я отчётливо поняла: нет никакой разницы между высокородной дамой и простой рабыней, когда дело касается сердца. Все мы одинаково уязвимы перед властью чувств, все мы способны на глупость и самообман, все мы можем потерять голову от одного взгляда или улыбки. И это осознание было одновременно и горьким, и освобождающим.
°*****°
Какого же было моё удивление, когда вечером того же дня в двери моих покоев постучался евнух с известием, что султан желает провести время со мной и ждёт одну меня в своих покоях на ужин.
И моё разочарование, когда Альтан даже не вспомнил о Махпейкер, пока я как бы невзначай сама не упомянула её в нашем обсуждении прошедших с нашей последней встречи дней. А их прошло куда как больше, чем мне хотелось.
Я смотрела на молодого человека, едва отвлекающегося от еды на мой рассказ, и не могла понять откуда взялся этот незнакомец. Куда делся тот человек, что, позабыв о своей любимой наложнице, пытался вывести меня из себя в присутствии своих министров; подкидывал в гарем свои стихи обо мне; играл как влюбленный мальчишка со мною в загадки, не имея возможности сказать о своих чувствах прямо, и делал ещё кучу всего, чтобы добиться моей взаимности.
А ещё: что заставило его невзлюбить собственную новорожденную дочь.
Он изменился в тот самый день, когда родилась Махпейкер. И сколько бы я убеждала себя, что накручиваю себя на ровном месте, но обмануть сердце не так-то просто. Особенно, когда я собственными глазами видела, как отрешился султан, приняв из рук радостных служанок маленькую султаншу. Это хрупкое создание со светлыми, почти белыми, волосиками, что мирно посапывала в коконе одеял и пелёнок.
Как видела и то, что попавшая в немилость султанша вновь получает ту любовь, которой, по моему мнению, едва ли была достойна...
Ах, я была бы куда спокойнее, возвысь он своим внимание какую-нибудь другую наложницу. Вообще любую девушку в гареме. Даже Фирузу до статуса Баш-Хасеки. Мне ведь достаточно было бы наших бесед в ночном саду, защиты от ужасов внешнего мира и той близости, что дарит наслаждение...
Но увы.
За своими размышлениями я не заметила как мы закончили ужинать в полном молчании и перешли на диван у окна. Опомнилась я лишь когда Дамир взял со столика рядом с этим диваном записную книгу в переплёте из крашенной в яркий алый цвет кожи, в момент когда слуги, пришедшие забрать обеденный стол, скрылись за закрывшимися дверьми.
В эту книгу по своему обыкновению султан записывал свои стихи, за тем исключением, когда в его руки попадал мой сборник, чего уже давно не случалось. Как не случалось уже давно того, чтобы Альтан читал мне вслух свои стихи.
Потому я, стоило только заметить эту книжицу, внутренне подобралась, прогнала прочь из головы все мысли и приготовилась внимать стихотворным строкам.
Повелитель же, глянув как выпрямилась моя спина, добродушно усмехнулся и прочистил горло, прежде чем начать своим особым - низким и бархатным - тембром голоса:
В небесах, где Луна светит ярко,
Созданье лунное тихо живёт.
Сердце моё наполнилось страстью,
К тебе, дитя Луны, я обращаюсь.
Твои глаза, словно звёзды сияют,
Твоя улыбка наполняет светом ночь.
Ты - моя мечта, моё вдохновенье,
Отдайся наслаждению, позволь любить тебя.
Пусть лунный свет нас окутает нежно,
В объятиях страсти мы растворимся.
Вместе мы станем единым целым,
Наслаждение подарит нам Луна.
Первые строки я слушала затаив дыхание, но после, осознав одну нехитрую истину, испытала разочарование. И разочарование это с каждой новой строкой только росло в моей груди. Оно возмущало и душило, и вместе с собой поднимало на поверхность обиду.
Жгучую обиду и один лишь вопрос: зачем он это делает? Зачем читает как прежде стих, но посвящает его другой, хотя мог прочитать, если так уж вышло, один из своих старых стихов? Я бы не обиделась, и Дамир это прекрасно знал ведь мы не раз уже вспоминали старые строки, произнесённые в лунном свете больше десятка лет назад...
Когда молодой человек закончил и взглянул на меня в ожидании моей реакции, где я бы восхитилась стихом, мою грудь уже разрывало от возмущения и разочарования, так что вместо того, чтобы поделиться своим мнением о строках, я довольно резким и саркастичным тоном зачитала Альтану последние строки вспомнившегося совсем недавно стиха:
Лейла, отдайся наслажденью,
предайся любви, чей прекрасный лик, как луна...
Прочь сомненья, ты проведешь свою жизнь в радости.
Все равно, что они говорят!