- А как же слова Назары? - всё же решилась спросить я, не найдя для себя никакого ответа.
- пообещай мне, что воспользуешься её предложением, если Онур Паша причинит тебе боль или если он умрёт раньше, чем ты родишь сына, а с его наследниками у тебя не сложатся хорошие отношения.
Уставившись на Данару, я часто заморгала, удивлённая резкой сменой тона. Пропала и улыбка, и нежность. Женщина передо мной стала серьезной как никогда. Пальцы её крепче сжали мой подбородок, принуждая к ответу.
- Аллах мне свидетель, клянусь уехать к Назаре Хатун, своей тётке, если почувствую в том необходимость.
Баш-Хасеки осталась довольна. Она отпустила мой подбородок, улыбнулась той самой улыбкой, которой одариваю матери своих сообразительных детей.
- постарайся подружиться с сыновьями Онур Али Паши. Их дружба во многом тебе поможет, особенно когда ты овдовеешь, как бы не хотелось об этом думать. - Айсулу вдруг спохватилась - ах, совсем забыла, прибыла Майсара Хатун, дочь Назары Хатун и Хана Санджара. Прошлый крымский хан почил, так что твоя тётка получила больше власти.
°*****°
Я хотела быть смелой, и в какой-то мере так и было, но в первую брачную ночь я не смогла себя пересилить. Не смогла побороть отвращение, увидев в живую Онура Пашу в тот самый миг, когда он снял с моей головы вуаль.
Он не был толст, или стишком стар. Волосы его едва посеребрились, а на лице едва ли можно было сосчитать пару десятков тонких морщин. Не был и уродливым - в молодости его красота должна была завораживать, лишать женщин сердец.
Мне же не понравился его взгляд, то как он скривил губы и свёл брови. Что-то в выражении лица было волчьим, опасным. Отталкивающим.
Казалось, даже смотреть на мужчину было опасно для жизни.
Я в нерешительности застыла на мгновение, сглотнула подступивший к горлу ком. Попыталась смириться, прогнать навязчивый страх и добровольно подпустить мужа к себе, но потерпела неудачу. Вместо это схватилась за спрятанный до этого в одеждах небольшой кинжал.
- крайне неразумно угрожать мне и наставлять на меня оружие, Ханым. - предостерёг Али, замерев в паре шагов от меня.
О, как сильно он заблуждался. Неумелое движение и острие кинжала в дрожащей руке коснулось моей кожи, прямо над пульсирующей венкой. Мужчина тут же шагнул в мою сторону, но я, стиснув зубы, надавила сильнее на лезвие. Тут же брызнула кровь на алые ткани, и ему пришлось отступить на два шага.
- я Хатун, Паша, и тебе должно быть известно кто моя мать. Я не султанша, которая может управлять своим мужем, но не хочу чтобы ты прикасался ко мне. В твоём доме я буду украшением или диковинной зверушкой, которой не нужны богатства и роскошь, и не более того.
- ты смеешь диктовать мне условия? - скорее удивился, чем разозлился Онур, подобно льву наблюдая за мной и кинжалом в моей руке.
- смею, иначе и жить мне не стоит. - ответила я не моргнув и глазом, хотя хотелось убежать и спрятаться где-нибудь в укромном месте - если не дашь своего обещания не трогать меня, убью себя прямо здесь и пусть что будет.
Муж шумно втянул в легкие воздух, видимо в попытке не впасть в ярость, и раздраженно бросил:
- так и быть, будь по твоему.
Он вышел из комнаты, а я осталась одна в огромной комнате впервые за долгое время.
Что ж, здравствуй, одиночество, давно не виделись.
Глава 10. В золотой клетке
1637
Вышивание никогда не было моей сильной стороной. Я никогда не любила сидеть с иголкой и пяльцами в тишине или за пустыми разговорами о всякой ерунде, а если кто-то из слуг брался за музыкальные инструменты, изнывала от желания сесть рядом с музыкантом и самой взяться за инструмент, но во дворце паши я и вовсе возненавидела это занятие. Если во дворце мать довольно быстро бросила попытки заставить меня сидеть смирно за вышивкой и разрешила всецело заниматься музыкой, то в новом доме надо мной сидели сразу две няньки - старая Халима Чулпан, приходящаяся моему мужу кормилицей, и Ширин Варда приходящаяся кормилицей уже Исхан Юсуфу и Божкурт Казану, моим пасынкам, как бы странно это не звучало (первый был старше меня на четыре года, а второй младше всего на два). Женщины будто наседки сидели почти вплотную и строго наблюдали за моими успехами или, лучше сказать, моим позором.
Ширин была пухленькой и невысокой женщиной с добрым сердцем и нежным голосом, и если она замечала огрехи в моей и так не идеальной работе, то старалась мягко поправлять. В противовес ей была Халима - иссушенная и скрюченная прожитыми годами старуха с подслеповатыми глазами и крайне скверным характером. Она напоминала мне Гьокче, но в разы хуже, ох, в разы хуже... Её постоянные косые взгляды прошивали насквозь, брюзжание заставляло лезть на стенку, а то, как Чулпан пыталась перевоспитывать меня, заставило бы ужаснуться даже Гёзде Йилдиз с Эсин Кютай Султан.