Он вымыл машину, сжёг мешки в старой бочке из‑под масла, унёс свои трофеи в подземную комнату, вытерся хлоркой, переоделся и поехал домой уже на своей машине.
— После второго убийства — того, о котором мы тогда уже знали, — я спросил Сагу, что она думает, — продолжает Йона.
— Как у неё дела?
— Гораздо лучше. Мой начальник согласился взять её в штаб, чтобы постепенно вернуть в оперативную работу.
— Прекрасная новость.
— Я сказал ему, что хочу её себе в напарники.
— И что он?
— Сказал, что это звучит как кошмар.
— Отлично, — смеётся Валерия.
— Но «нет» он не сказал.
Йона объясняет, что описал Саге два первых убийства, и её первая реакция была: они похожи на средневековые казни.
— Ужесточённая смертная казнь, как это тогда называлось. Когда самой смерти считалось мало.
— Ты очень много знаешь, — говорит Валерия.
— Она оказалась права, и это привело меня к главному вопросу…
— За что их наказали, — подхватывает она.
— Именно. Ответ на этот вопрос нужен был, чтобы понять убийцу. Наказание лежало на поверхности, а преступление существовало только у него в голове.
— Покупка секса, измена…
— Да. Эгоистичная похоть — та, которая бьёт по ребёнку, уже страдающему по своим причинам.
— Но разве он не понимал, насколько чудовищны эти приговоры?
— Он отождествлял себя с детьми и карал жертв за всю боль, которую когда-то испытал сам.
Йона делает глоток вина и смотрит на крошечное жёлтое окошко в рождественской декорации, рассказывая Валерии о Понтусе Бандлинге.
Его сестра написала в колонку Бернарда, описав свою дилемму: была уверена, что брат изменяет жене с некой Кимберли, и что всё началось спустя несколько лет, после диагноза шизофрении у его дочери.
Она разрывалась между преданностью брату и неприятием его поведения — и просила совета у Бернарда.
— Но она не знала, что Кимберли не существует. Что это часть их ролевой игры с женой — говорит Йона.
— Господи…
Затем он переходит к книге, которую писали Бернард и Агнета.
— Не знаю, — говорит он. — У меня было ощущение, что они правда хотят помочь мне остановить убийцу.
— Разве это не странно?
— Для Бернарда это был способ получить доступ к расследованию, чтобы идти на шаг впереди, — отвечает Йона. — Но в итоге именно это его и сгубило.
— Почему?
— Я не мог перестать думать о том, что Хьюго ходит во сне. Глаза открыты, а он не помнит ничего, кроме обрывков кошмара. В то же время топор, кровь, фургон — это не мелочи. Всё это должно было быть у него в эпизодической памяти, даже если он не знал, как это достать.
Йона рассказывает, как Эрик на сеансах гипноза постепенно смывал с воспоминаний кошмар, позволяя показаться реальности.
В его снах Хьюго убегал от человека‑скелета, следуя за матерью в кемпинг.
— Но уже на первом сеансе он дал нам краткий взгляд на убийцу.
Во время второго он описал то, что видел через окно в задней части фургона, но насилие, о котором он говорил, не совпадало с данными экспертизы.
В состоянии крайней тревоги Хьюго рассказывал, как убийца отрубил мужчине обе ноги, а потом добил ударом в лицо.
— Только на третьем сеансе Эрику удалось добраться до самого убийства в фургоне, — говорит Йона. — Когда я ехал по заснеженной дороге, понял: Хьюго стал свидетелем двух убийств, одно из которых произошло у него дома.
На втором сеансе Хьюго смотрел через другое окно. Он упомянул паркет, латунную окантовку и лампу с абажуром из змеиной кожи.
Ребёнком, в приступе лунатизма, он видел, как отец убивает любовника матери, накинув на себя занавеску для душа с рисунком черепов и костей.
Он пошёл за матерью через дом в сад и потерял её в темноте.
Подсознательная травма отразилась в его ночных кошмарах о человеке‑скелете и запрограммировала его во сне всегда следовать за матерью.
В ту ночь, когда убили мужчину в фургоне, Хьюго в кошмаре снова шёл за матерью, пытаясь спасти её от скелета, но в действительности он следовал за отцом в светлом парике.
— Для него тогда Бернард был и матерью, и человеком‑скелетом, — подытоживает Йона.
— Понимаю, — кивает Валерия.
Йона слегка вращает вино в бокале и завершает рассказ описанием стрел, которые Бернард вырезал на телах своих жертв — символа детской травмы.
Иногда он успевал наметить только одну линию, прежде чем в нём поднимался другой импульс, и он переключался на расчленение.
— Как думаешь, что для него символизировали эти стрелы?
— Они были частью его самого. Он носил одну на своём теле. Сотни раз рисовал их в детстве. Думаю, для него это означало: «в этот момент решается твоя судьба».