Сразу же после этого упадочнического выступления Кеплер выдает нам, с кислой усмешкой, портрет самого себя – где прошедшее время постоянно сменяется настоящим:
Этот человек [то есть, Кеплер] во всех отношениях подобен собаке. Да и похож он на комнатную собачонку. Тело его подвижное, выносливое, весьма пропорционально сложенное. Даже аппетиты у них схожи: он любит обгладывать кости и жевать сухие хлебные корки; еще он настолько жаден, что хватает все то, что увидят его глаза; тем не менее, как и собаки, пьет он мало и доволен простейшей пищей. Привычки его были подобными. Он постоянно искал участия от других, во всем зависел от других людей, подстраивался под их желания, никогда не злился, когда его отгоняли и делал все возможное, чтобы вернуть благорасположение к себе. Постоянно он находился в движении, рыская среди наук, политики и частных отношений, даже самого низкого толка; вечно он следовал за кем-то, подражая его мыслям и поступкам. Беседы ему надоедают, но гостей он встречает словно маленькая собачка; и точно так же, если отобрать у него какую-то вещь, он возбуждается и начинает рычать. Он настойчиво преследует тех, кто делает что-либо неправильно – и лает на них. Он злопамятен и кусает людей своим сарказмом. Он ненавидит многих людей, и те его избегают, зато его хозяева горды им. Он обладает подобным собачьему ужасом к купаниям, настойкам и примочкам. Опрометчивость его не знает пределов, несомненной причиной чему является Марс в квадратуре с Меркурием и в тригоне с Луной; тем не менее, он старается заботиться о собственной жизни. … [Он обладает] громадным аппетитом к величайшим вещам. Учителя хвалят его за добрый нрав и манеры, хотя в моральном плане он был наихудшим среди современников. … Он был религиозен вплоть до суеверий. Мальчиком десяти лет, впервые читая Святое Писание (…) он печалился относительно нечистоты собственной жизни, у него была отнята честь стать пророком. Когда он совершал что-нибудь неправильное, он совершал акт искупления, надеясь, что он спасет его от наказания: акт этот заключался в перечислении своих ошибок на публике. (…)
В этом человеке сосуществуют две противоположные тенденции: вечные сожаления о напрасно потраченном времени и сознательная его трата. Меркурий всегда делает кого-либо склонным к развлечениям, играм и другим легким удовольствиям. (…) Поскольку же его предупредительность с деньгами заставляет его держаться подальше от игры, он часто играет с собою [здесь слово "игра", lusu, может относиться как к азартным играм, так и к сексу]. Здесь следует отметить, что его скаредность не имеет целью приобретение богатств, но лишь избавление от бедности – хотя, возможно, скупость стала результатом избытка подобного страха. (…)
Относительно любви никаких упоминаний нет, если не считать двух скудных исключений: болезненный эпизод с девственницей в канун Нового Года, и не совсем понятная запись, относящаяся к двадцатому году жизни Кеплера:
1591. Простуда вызвала длительную чесотку. Когда Венера прошла через седьмой дом, я помирился с Ортольфусом: когда она вернулась, я представил ее ему; когда она пришла в третий раз, я все еще сражался, раненный любовью. Начало любви: 26 апреля.
И все. Больше о безымянной "ней" не сказано ни словечка.
Мы помним, что все это Кеплер написал в возрасте двадцати шести лет. Подобного рода автопортрет должен считаться жестоким даже для современного молодого человека, который мы пересматриваем – перечитываем в эпоху психиатрии, тревог, мазохизма и всего остального; вышедший же из-под пера юного немца конца шестнадцатого столетия, который был продуктом вульгарной, грубой и еще незрелой цивилизации – это удивительный документ. Он открывает нам беспощадную интеллектуальную честность человека, который провел свое детство в аду, и который с трудом вырвался оттуда.
Со всеми своими беспорядочными непоследовательностями, барочной смесью умствований и наивности, он – этот документ – открывает нам безвременную историю болезни невротического ребенка из проблемной семьи, покрытого паршой и чирьями, который чувствует: что бы он ни сделал, станет неудобством для остальных и бесчестием для него самого. Как нам все это знакомо: гордая, вызывающая, даже агрессивная поза, чтобы скрыть собственную чудовищную уязвимость; отсутствие уверенности в себе, зависимость от других людей, отчаянная потребность в одобрении, ведущая к стеснительной смеси сервильности и высокомерия; жалкая готовность к игре, к бегству от одиночества, которое он таскает с собой словно чемодан без ручки; порочный круг обвинений и самообвинений; повышенные стандарты, прилагаемые к собственному моральному поведению, что превращает жизнь в бесконечную серию Грехопадений в девятикратный ад вины.