Кеплер принадлежал к породе склонным к кровотечениям жертв эмоциональной гемофилии, для которых всяческое ранение означает многократную опасность, и которые, тем не менее, выставляют себя на пинки и бичевание. Но одно привычное свойство в его писаниях подозрительным образом отсутствует: успокоительный наркотик жалости к самому себе, который делает страдающего духовным импотентом, зато предотвращает от того, чтобы страдания принесли плоды. Он был Иовом, стыдящим Господа за то, что тот дал возможность деревьям расти из его нарывов. Другими словами, он обладал таинственной сноровкой нахождения оригинальных выходов для внутреннего давления; он трансформировал собственные муки в творческое достижение, точно так же, как турбина извлекает электрический ток из бурного потока. Его дефект зрения, похоже, провел наиболее коварный трюк, который судьба способна сотворить с звездочетом; но как вообще можно решить: подавит или, наоборот, возбудит врожденный недостаток? Близорукий ребенок, который иногда видел мир удвоенным или даже учетверенным, стал основателем современной оптики (даже слово "диоптрия" из рецептов окулиста является производным от названия одной из кеплеровских книг); человек, который был способен видеть четко лишь на небольшом расстоянии, изобрел современный астрономический телескоп. У нас еще будет возможность проследить за работой этой волшебной динамо-машины, которая превращала боль в достижение, а проклятия – в благословения.
4. Назначение
В двадцать лет Кеплер стал выпускником Факультета свободных Искусств Тюбингенского университета. После того, чтобы продолжить путь к избранному призванию, он записался на факультет теологии. Здесь он обучался почти четыре года, но перед сдачей выпускных экзаменов вмешалась судьба. Кандидату богословских наук неожиданно предложили должность учителя математики и астрономии в Граце, столице австрийской провинции Штирии.
Штирия была провинцией, которой управлял католический герцог Габсбургский и, Генеральные Штаты, состоявшие, в основном, из протестантов. Так что в Граце имелся католический университет и протестантская школа. Когда, в 1593 году, преподаватель математики в этой последней умер, Совет попечителей запросил, как делал уже и до этого, протестантский университет в Тюбингене рекомендовать для них кандидата на освободившийся пост. Сенат Тюбингена порекомендовал Кеплера. Возможно, так они хотели избавиться от капризного молодого человека, который открыто признавал кальвинистские взгляды и защищал Коперника в ходе публичных диспутов. Из него получился бы плохой священник, зато хороший преподаватель математики.
Все это застало Кеплера врасплох, и поначалу он даже был склонен отказаться, "не потому, что я боялся громадного расстояния (страх, который я осуждаю в других), но по причине неожиданного и невысокого положения, опять же – моих скудных знаний в этой сфере философии" (последующая запись в "Гороскопе" – Прим. Автора). Кеплер никогда не думал о том, чтобы сделаться астрономом. Ранняя его заинтересованность Коперником была всего лишь одной среди множества других; возникла же эта заинтересованность не по причине любопытства к астрономии, как науке, но по причине мистических приложений гелиоцентрической вселенной.
Тем не менее, после первоначальных сомнений он принял предложение – в основном, как кажется, поскольку оно означало финансовую независимость, и по причине врожденной любви к приключениям. Тем не менее, он поставил условие, что впоследствии ему будет разрешено завершить курс богословия – но так никогда этого и не сделал.
Новый преподаватель астрономии и "Математикус Провинции" – так звучал титул, представляемый вместе с должностью – прибыл в Грац в апреле 1594 года, когда ему исполнилось двадцать три года. А через год у него появилась идея, которая станет доминирующей до самого конца его жизни, и благодаря которой, появятся революционные открытия.
До сих пор я концентрировался на эмоциональной стороне детства и взросления Кеплера. Теперь следует кратко сказать о его интеллектуальном развитии. И снова нам в помощь будет его автопортрет:
Этот человек был рожден, чтобы затратить множество времени на сложные проблемы, от которых другие сторонятся. Будучи мальчиком, он преждевременно занялся наукой версификации. Он пытался писать комедии, а длинные стихи заучивал наизусть. (…) Усилия его поначалу были посвящены акростихам и анаграммам. Впоследствии он посвятил себя различным, наиболее сложным формам лирической поэзии, писал пиндарические оды, дифирамбические поэмы и композиции на самые необычные темы, например, место отдыха Солнца, источники рек, вид Атлантиды через покров облаков. Он очень любил загадки и тонкие остроты, более всего уделяя внимания аллегориям, которые он разрабатывал до мельчайших деталей, пускаясь в самые даже отдаленные сравнения. Ему нравилось создавать парадоксы и (…) больше всех предметов любил он математику.