3. Назад к Пифагору
В предыдущих главах не был разъяснен один критически важный вопрос. Чем конкретно было то, что с такой силой заинтересовало Кеплера, когда тот все еще был студентом теологии, к вселенной Коперника? В своем самоанализе он открыто заявляет, что его интерес взялся не из астрономии, но что он был обращен "физическими или, ежели желаете, метафизическими причинами"; и он повторяет это заявление, практически дословно, в предисловии к "Мистерии". Все эти "физические или метафизические причины" автор по-разному объясняет в различных пассажах; но вся суть их заключается в том, что Солнце обязано находиться в центре мира, поскольку оно является символом Бога-Отца, источником света и тепла, генератором тех сил, что движут планеты по их орбитам, и поскольку Вселенная с Солнцем в центре является геометрически более простой и более удовлетворяющей. Похоже, для этого имеются четыре различные причины, но они сформировали единый и неделимый комплекс в мыслях Кеплера – новый пифагорейский синтез мистицизма и науки.
Мы помним, что для пифагорейцев и Платона одушевляющая сила божества излучалась из центра мира во все стороны до тех пор, пока Аристотель не сослал Первичного Движителя на окраину Вселенной. В коперниканской системе Солнце вновь заняло место пифагорейского Центрального Огня, но Бог остался снаружи, в стороне, и Солнце не обладало ни божественными атрибутами, ни физическим влиянием на движение планет. Во вселенной Кеплера все мистические атрибуты и физические силы воплощены в Солнце, так что Первичный Движитель вернулся в надлежащую ему точку фокуса. Видимая вселенная является символом и "подписью" Святой Троицы: Солнце представляет Отца, сфера неподвижных звезд – Сына; а невидимые силы, исходящие из Отца и действующие через межзвездное пространство, представляют собой Святого Духа:
Солнце посреди движущихся звезд, покоится само, но, тем не менее, является источником движения, оно несет в себе образ Бога-Отца и Творца… Оно распределяет свои мотивирующие силы в среде, в которой равномерно содержатся движущиеся тела, точно так же, как Отец творит посредством Святого Духа (письмо к Маэстлину от 3 октября 1595 г.).
Сам факт того, что Вселенная обладает тремя измерениями, это отражение "подписи" или "росписи" мистической Троицы:
И это уже вещь материальная, то есть, materia corporea (телесная материя) представляется в tertia quantatis specie trium dimensionum (количестве трех видов – трех измерений) (Tertium Interveniens)
Объединяющая истина между божьим и человеческим разумом представлена для Кеплера, равно как ранее – для пифагорейского Братства, вечными и окончательными истинами "божественной Геометрии".
Зачем понапрасну тратить слова? Геометрия существовала и перед Творением, она столь же вечна, как и божий разум, она сама – Бог (ибо, что существует в Боге, разве не является Богом самим?); геометрия предоставила Господу модель для Творения, и она была внедрена в человека наряду с самим божиим подобием – и она не переносится в разум человеческий только лишь посредством глаз (из Harmonia Mundi).
Но если Бог создал мир в соответствии с геометрической моделью и наделил человека пониманием геометрии, тогда, размышлял юный Кеплер, можно было бы возможным вычислить весь проект Вселенной, размышляя a priori, тем самым читая замысел Творца. Астрономы являются "жрецами Господа, призванными интерпретировать Книгу Природы", так что в обязательном порядке жрецы имеют право знать ответы.
Если бы эволюция Кеплера на этом и остановилась, он остался бы эксцентричным типом. Но я уже указывал на различие между априорными дедукциями в первой части книги и современными научными подходами во второй. Это сосуществование мистического и эмпирического, разгульных залетов мыслей и скрупулезных, упорных исследований, станет, как мы еще увидим, главной особенностью Кеплера, начиная с ранней юности и заканчивая его старостью. Другие люди, живущие в эту эпоху водораздела, проявляли такой же дуализм, но у Кеплера он был более выражен, иногда доводя его до границ безумия. Именно дуализм несет ответственность за наличие в трудах Кеплера невероятной смеси опрометчивости и педантичной предосторожности; его раздражительности и терпимости, его наивности и философских глубин. Это давало ему храбрость задавать вопросы, которые до него никто не осмеливался задавать без трепета перед их значимостью или не краснея по причине их кажущейся глупости и наивности. Некоторые из них современному уму кажутся вообще не имеющими значения. Другие вели к согласованию между физикой-землей и небом-геометрией, и это они сделались началом современной космологии. То, что некоторые из его собственных ответов были неправильными – не важно. Как и в случае ионийских философов героической эпохи, философы Возрождения были, возможно, отличались революционной природой вопросов, которые они задавали, чем предлагаемых ими ответов. Парацельс и Бруно, Гильберт и Тихо, Кеплер и Галилео сформулировали кое-какие ответы, которые до сих пор являются правомерными; но в первую – и самую главную – очередь, они были гигантами в сфере задавания вопросов. Понятное дело, что post factum всегда довольно сложно оценить оригинальность и фантазию, требуемые для того, чтобы задать такой вопрос, который до того никто не задавал. Но и в этом плане Кеплер тоже удерживает своеобразный рекорд.