Именно поэтому, например, он знал, что его "закон" обратного соотношения (между скоростью планеты и расстоянием до Солнца) был неверным. Тридцать вторая глава его книги завершается кратким, практически импровизированным признанием этого факта. Но, вступает он тут же в спор, отклонения настолько малы, что ими можно и пренебречь. Сейчас это верно для Земли с малым эксцентриситетом ее орбиты, но неверно для Марса с его большим эксцентриситетом. Но даже под самый конец книги (в главе 60), долгое время после того, как он открыл корректный закон, Кеплер говорит о постулате обратной зависимости, как будто бы он был верным для Земли, но и для Марса. Он не мог отрицать, даже для себя самого, что гипотеза была неверной; он мог только позабыть о ней. Что он незамедлительно и делает. Почему? А потому, что хотя ему и известно что постулат обладает сомнительной геометрией, зато для него он обладает замечательной физикой, и, следовательно, просто обязан быть верным. Проблема планетарных орбит была безнадежно запутана в рамках чисто геометрических координат, а когда до Кеплера дошло, что ему никак не удастся ее выпутать, он просто выдрал проблему из рамок и перенес на физическое поле. Подобная операция извлечения проблемы из ее традиционного контекста и размещения в совершенно новом, взгляд на проблему через очки с о стеклами другого цвета, мне лично всегда казалась сутью процесса творения. Такая операция приводит не только к переоценке самой проблемы, но очень часто к синтезу более широких последствий, возникших по причине слияния двух ранее не связанных систем координат. В нашем случае, орбита Марса стала объединяющим звеном между двумя ранее отделенными царствами физики и космологии.
Здесь можно возразить, что физические идеи Кеплера были настолько примитивными, что их следовало бы рассматривать только лишь как субъективный стимул для его работы (как пять совершенных тел), пускай и не имеющий объективной ценности. На самом же деле, его подход был первой серьезной пробой по объяснению механизмов Солнечной системы через физические силы, а как только пример был установлен, физику и космологию уже никогда нельзя было развести. И, во-вторых, в то время как пять тел были всего лишь психологическим подспорьем, небесная физика Кеплера сыграла, как мы сами видели, важнейшую роль в открытии Законов.
И хотя функции притяжения и инерции в кеплеровском космосе поменялись местами, его интуиция относительно того, что на планеты действуют две антагонистические силы, повели его в верном направлении. Одна-единственная сила, как предполагалось ранее (то ли Первичного Движителя, то ли родственных духов) никогда бы не дала овальных орбит или периодических изменений скорости. Такое могло быть возможным только лишь как результат некоего происходящего в небесах динамического "перетягивания каната" – и действительно, оно там происходит; хотя идеи Кеплера относительно природы "силы" Солнца и "лености" или "магнетизма" планет были до-ньютоновскими.
9. Западни Притяжения
Я пробовал показать, что, без вторжения на территорию физики, Кеплер не мог бы преуспеть. Теперь мне следует кратко обсудить кеплеровскую особую разновидность физики. Это была, как того и следовало ожидать, физика на распутье, на полпути между Аристотелем и Ньютоном. Существенная концепция импульса или момента движения, которые заставляют движущееся тело продолжать движение без помощи внешней силы, в ней отсутствует; планеты необходимо тащить через эфир, словно древнегреческую запряженную волами повозку по грязи. В этом плане Кеплер не продвинулся дальше Коперника, и оба они не имели понятия об успехах последователей Оккама в Париже.