Благодарный Сенат Венеции тут же удвоил жалование Галилея до тысячи скудо в год и сделал его профессорский пост в Падуе (которая тогда принадлежала Венецианской республике) пожизненным. Не прошло много времени, как местные очковых дел мастера начали изготовлять телескопы с таким же увеличением и продавать на улицах за несколько скудо тот товар, который Галилей толкнул Сенату за тысячу в год – на радость и развлечение всех добрых венецианцев. Похоже, что Галилей почувствовал угрозу собственной репутации, как и в случае с военным циркулем; но, по счастью, на сей раз его страсти были обращены в более творческий канал. Он лихорадочно начал совершенствовать свой телескоп и направлять его на Луну и на звезды, что ранее его, вообще-то и привлекало, но не сильно. В течение последующих восьми месяцев он преуспел,; говоря его собственными словами: "не щадя ни трудов, ни расходов в создании для самого себя инструмента настолько превосходного, что видимые через него объекты казались увеличенными чуть ли не в тысячу раз и находящимися раз в тридцать ближе, чем когда глядеть на них только лишь силой естественного взгляда".
Цитата взята из Siderius Nuncius, Звездного Посланника, опубликованного в Венеции в марте 1610 года. Эта книга была первой научной публикацией Галилея, и он бросил свои телескопические открытия словно бомбу на арену ученого мира. Книга не только содержала новости о небесных телах, "которые никто из смертных до сих пор не видел"; к тому же она была написана кратким, излагающим лишь факты стилем, который до сих пор не применялся никем из ученых. Этот язык изложения был настолько необычным и новым, что умудренный опытом Имперский посол в Венеции описывал Звездного Посланника как "сухой трактат или раздутую похвальбу, лишенного какой-либо философии" (Георг Фуггер – член знаменитой банкирской семьи – в письме Кеплеру, 16 апреля 1610 г.). В отличие от буйного, барочного стиля Кеплера, некоторые абзацы Звездного Посланника можно рекомендовать для публикации в нынешнем Физическом Журнале.
Вся книжка занимает всего лишь двадцать четыре страницы in octavo. После нескольких вводных пассажей, Галилей описывает собственные наблюдения Луны, которые приводят его к заключению:
что поверхность Луны не является совершенно гладкой, лишенной неровностей и абсолютно шарообразной, как крупная школа философов соотносит с Луной и остальными небесными телами, но наоборот – на ней полно возвышенностей и впадин, там хватает пустот и выбросов, точно как и поверхность самой Земли, которая меняется повсюду от очень высоких гор до глубоких долин.
После того он обращается к неподвижным звездам и описывает как телескоп прибавляет, к средним количествам, которые можно видеть невооруженным глазом, "иные звезды, целые мириады, которые никто до сих пор не видел, и которые превосходят числом ранее известные звезды более, чем в десять раз". Так, к примеру, к девяти звездам в поясе и мече Ориона он мог прибавить восемьдесят иных, которые он открыл поблизости с теми; а к семерым звездам Плеяд – еще тридцать шесть. Млечный Путь в телескопе растворился в "массу бесчисленных звезд, посеянных в скоплениях", то же самое случается, если поглядеть на светящиеся туманности.
Но самую главную сенсацию Галилей оставил на самый конец:
И тут остается проблема, которая кажется мне наиболее важной во всей работе, а именно, что я обязан раскрыть и объявить миру случай открытия и наблюдения четырех планет, никогда не виданных с самого начала мира и до нашего времени.
Четырьмя новыми планетами были четыре спутника Юпитера, и причину, почему Галилей приписывает их открытию столь серьезную важность, он объясняет тут же, хотя и в несколько завуалированной форме:
Более того, мы имеем исключительный и совершенно ясный аргумент, чтобы успокоить сомнения тех, кто еще способен потерпеть вращение планет вокруг Солнца в системе Коперника, но которые смущены обращение одной-единственной Луны вокруг Земли, в то время как обе они описывают годичное обращение вокруг Солнца, в результате чего считают подобную теорию строения Вселенной совершенно невозможной.