Тем не менее, все это было регрессом. "Линц" для австрийцев и до нынешнего дня остается синонимом провинциализма. Барбара Кеплер, чья тоска по Австрии была одной из причин выбора Линца Кеплером, лежала в могиле. Его одиночество вырвало у Кеплера один из его само-анализирующих воплей:
… Мой преувеличенная доверчивость, проявление благочестия, цепляние за известность с помощью потрясающих проектов и необычных действий, беспокойный поиск и интерпретация причин, духовная тоска по благодати ...
Ему было не с кем разговаривать, не с кем было даже вести споры.
Последняя необходимость, правда, появилась, благодаря местному пастору, некоему Даниэлю Хитцлеру. Он тоже прибыл из Вюртемберга и знал все о скрыто-кальвинистских отклонениях Кеплера. При первой же встрече, когда Кеплер приступил к исповеди, у них случились пререкания. Кеплер отрицал, как он делал всегда, лютеранскую доктрину вездесущести – всеприсутствия Христа в мире, не только духом, но и телом; в то время, как Хитцлер настаивал на письменном подтверждении согласии с этой доктриной (которая впоследствии лютеранской теологией была отвергнута). Кеплер отказался дать такое заявление, а Хитцлер отказал ему в исповеди. Кеплер отослал жаркую петицию Церковному Совету в Вюртемберг; Совет ответил длинным, терпеливым, отечески нравоучительным письмом, в котором советовал Кеплеру заниматься математикой, а теологию оставить теологам. Кеплеру пришлось исповедоваться в в общине за пределами Линца, пастор которой был более терпимым; Церковный Совет, пускай и поддерживая пастора Хитцлера, не запретил его коллеге причастить заблудшую овцу. Кеплер протестовал против ограничения его свободы совести и жаловался на то, что сплетники называют его атеистом и лицемером, пытающимся тянуть выгоды от католиков, но и флиртовать с кальвинистами. Тем не менее, это повторяющееся падение между тремя стульями, похоже, соответствовало его внутренней природе:
Мое сердце болит оттого, что три группировки с треском рвут правду на куски между собой, так что я должен собрать крохи, где только могу найти их, и вновь складывать их вместе (...) Я тружусь, чтобы примирить стороны друг с другом, если это может быть сделано искренно, так что я должен быть в дружбе со всеми из них (...) Глядите, я был привлечен либо всеми тремя сторонами или, по крайней мере, двумя из них против третьей, возлагая надежды на соглашение; но мои противники привлечены только одной стороной, воображая, что там в обязательном порядке должны быть разделение и вражда. Мое отношение ко всему этому, да поможет мне Бог, христианское; их же, я даже и не знаю, какое.
(цитируется по книге "Иоганн Кеплер в собственных письмах", стр. 252, сноска).
Это был язык Эразма и Тидеманна Гизе, язык Золотого Века Терпимости – но он был совершенно не к месту и не ко времени в Германии кануна Тридцатилетней войны.
Охваченному этой европейской катастрофой, Кеплеру пришлось вынести и дополнительное испытание: нечто вроде ужасного частного эпицикла, крутящегося на большом колесе. Его старая мать была обвинена в колдовстве, ей угрожало сожжение заживо. Разбирательство длилось в течение шести лет, с 1615 по 1621; по сравнению с этим, квази- или псевдоотлучение Кеплера казалось лишь незначительным неудобством.
4. Процесс о ведьмовстве
Мания охоты за ведьмами, которая нарастала в силе в течение всего шестнадцатого века, своей вершины достигла в первой половине семнадцатого столетия, в одинаковой степени и в католической и в протестантской частях Германии. В Вайль-дер-Штадте, идиллическом месте рождения Кеплера, где проживало две сотни семей, в период между 1615 и 1628 годом сожгли тридцать восемь ведьм. В соседнем Леонберге, где проживала теперь мать Кеплера, точно таком же маленьком городке, шесть ведьм сожгли одной только зимой 1615 года. То был один из ураганов безумия, что случается в мире время от времени, и, похоже, человечество без них не может обойтись.