7. Окончательный парадокс
Объективная важность Третьего Закона заключается в том, что он предоставляет окончательный намек для Ньютона; в нем скрыта суть Закона Гравитации. Но его субъективная важность для Кеплера состояла в том, что он способствовал его личному химеричному путешествию – и ничему более. Впервые Закон появляется как "Теорема № 8" в главе, характерно названной "Головные Теоремы Астрономии, которые необходимы для Исследований Небесной Гармонии". В той же самой главе (единственной главе во всей книге, которая имеет дело с реальной астрономией) Первый Закон упомянут лишь походя, Кеплер чуть ли не стыдится его, а Второй Закон не упоминается вообще. Вместо него Кеплер еще раз цитирует свое ошибочное предположение об обратном соотношении, про некорректность которого он когда-то знал, но потом забыл. Для Ньютона было не самым последним достижением заметить Третий Закон в писаниях Кеплера, словно незабудку на клумбе тропической растительности.
Еще раз воспользуемся метафорой: три Закона – это столпы, на которых покоится храм современной космологии; но для самого Кеплера они означали не более, чем кирпичики среди других кирпичей, использованных для построения его барочного храма, спроектированного помешанным архитектором-лунатиком. Он так никогда и не понял их истинной важности. В своей ранней книге он отмечал, что "Коперник не знал, насколько же он богат"; то же самое замечание можно отнести и к самому Кеплеру.
Я уже не раз акцентировал внимание на этом парадоксе; теперь пришло время попытаться разрешить его. Во-первых, мания Кеплера относительно Вселенной выстроенной вокруг пифагорейских идеальных тел и музыкальных гармоний, не была такой уж экстравагантной, как это кажется нам. Такие взгляды находились в соответствии с традициями неоплатонизма, наряду с возрождением пифагорейской мысли, с учениями Парацельса, розенкрейцеров, астрологов, алхимиков, каббалистов и сторонников Гермеса Трисмегиста, которые были весьма заметны в начале шестнадцатого века. Когда мы говорим про "век Кеплера и Галилея", мы склонны забывать о том, что это были изолированные личности, стоящие на несколько поколений впереди наиболее просвещенных людей своей эпохи. Если "мировая гармония" была фантастическим сном, символы его разделялись всей видящей сны культурой. Если же это было idée fixe, тогда она была производной от коллективной мании – только лишь более скрупулёзной и точной, увеличенной в грандиозных масштабах, более искусной и непротиворечивой, проработанной до окончательного совершенства математических деталей. Кеплеровская Вселенная – это вершинное достижение того типа космической архитектуры, которая начинается с вавилонян, а заканчивается самим Кеплером.
То есть, парадокс вовсе не заключается в мистической природе кеплеровского строения, но в современных архитектурных элементах, которое оно включает в себя, в собственной комбинации несовместимых строительных материалов. Архитекторы-мечтатели не заботятся о неточностях какой-то мелкого знака после десятичной запятой; они не тратят два десятка лет на чудовищные, разбивающие сердце расчеты, чтобы строить свои фантастические башни. Лишь некоторые из них в своем безумии демонстрируют педантичную методичность. При чтении Гармонии некоторые ее главы походят на взрывные, но, тем не менее, тщательно проработанные картины шизофреников, которые могли бы быть пройти в качестве законных произведений искусства, если бы были написаны дикарем или ребенком, но они оцениваются по законам клиники, если вы знаете, что они созданы дипломированным бухгалтером среднего возраста. Кеплерианская шизофрения становится явной только если его оценивать по стандартам его достижений в оптике, как пионера дифференциального исчисления, открывателя трех Законов. Его расколотое сознание открывается нам в той манере, в которой он сам видел себя в мгновения, когда он не был охвачен навязчивой идеей: как трезвого "современного" ученого, на которого никакие мистические влияния не действуют. Именно так он сам пишет про шотландского розенкрейцера, Роберта Фладда: