В поддержку данного тезиса Галилео в качестве свидетельства приводит длинную цитату из святого Августина – не понимая того, что в теологическом смысле он ступает по очень тонкому льду (см. об этом далее). И после этого следует головокружительный пассаж, где можно слышать чуть ли не треск тонкого льда под ногами:
(…) Я спрашиваю, а нет ли некоторой двусмысленности в случае невозможности определить достоинства, которые дают право священному богословию на звание "королевы". Возможно, оно заслуживает это имя по причине включения в себя всего, что было узнано всеми иными науками и установления все более эффективных методов и более глубокого обучения (...) Или теологии может быть королевой, поскольку она занимается предметом, который превосходит в своем достоинстве все предметы, которые составляют все иные науки, и потому ее учения обнародуются более возвышенными способами.
То, что титул и полномочия королевы принадлежит богословию в первом смысле, я думаю, не будет утверждаться богословами, которые имеют какой-либо навык в других науках. Ни один из них, как мне кажется, не скажет, что геометрия, астрономия, музыка, медицина более превосходно содержащиеся в Библии, чем в книгах Архимеда, Птолемея, Боэция и Галена. Поэтому представляется вероятным, что царственное превосходство отдается богословию во втором смысле, а именно, по причине его предмета и чудесного общения, божественного откровения, по причине выводов, которые не могут быть получены человеком любым иным способом, и они, в основном, касаются достижения вечного блаженства.
Допустим тогда, что богословие хорошо знакомо с возвышенным божественным созерцанием, и что оно занимает королевский трон среди наук, благодаря именно этому достоинству. Но, завоевав высочайший авторитет данным путем, если оно не спускается до не столь высоких и скромных теорий подчиненных наук и не имеет никакого отношения к ним, поскольку те не связаны с проблемой блаженства, тогда ее преподаватели не должны присваивать себе полномочия по принятию решений в спорах по профессиональным вопросам, которые они и не изучали, и которыми не занимаются на практике. Ведь это было бы так же, как если бы абсолютный деспот, не будучи ни врачом, ни архитектором, но, зная, что можно свободно командовать, мог бы взять на себя обязанность прописывать лекарства и возводить здания в соответствии с собственными прихотями – что привело бы жизни его пациентов к страшной опасности и к скорому разрушению его строений (…)
Читая этот превосходный манифест свободы мысли, можно простить Галилею его человеческие промахи. Но это, к сожалению, становится заметным во фрагменте особого заявления, следующего после того пассажа, который я процитировал, и последствия которого были совершенно ужасными.
После повторного обращения к авторитету св. Августина Галилей вырисовывает различие между научными предложениями, которые "полностью продемонстрированы" (то есть, доказаны), и другими, которые "только лишь заявлены". Если предложения первого рода противоречат очевидному значению фрагментов Библии, тогда, в соответствии с богословской практикой, значение данных фрагментов необходимо заново интерпретировать – как это было сделано, например, в отношении сферической формы Земли. До сих пор Галилей верно передает отношение Церкви, но далее он продолжает: "Что же касается предложений, которые заявлены, но не тщательным образом продемонстрированы, все, противоречащее Библии и внушенное таким предложением, конечно же необходимо считать фальшивым, и такое положение необходимо доказывать всеми возможными средствами".
То, что было здесь продемонстрировано, отношением Церкви никак не являлось. "Предложения, которые заявлены, но не тщательным образом продемонстрированы", как сама система Коперника, вовсе откровенно не осуждались, если они, вроде как, и противоречили Священному Писанию; им попросту присваивался ранг "рабочих гипотез" (и это было их законное место), со следующим предположением: "давайте погодим и посмотрим; если вы предоставите доказательство, тогда, и только лишь тогда, нам придется пересмотреть Писание в свете необходимости". Но Галилей вовсе не желал тащить бремя доказательств; по этому головному вопросу, как мы увидим, доказательств у него как раз и не было. . В связи с этим, в первую очередь, он выдвинул искусственную черно-белую альтернативу, притворяясь, что предложение должно быть либо сразу принято, либо полностью осуждено. Цель такого передергивания становится понятной из следующего предложения: