Теперь, если истинным образом продемонстрированные физические условия не обязательно обязаны подчиняться библейским фрагментам, но, скорее, необходимо показать, что это последние никак не мешают первым, тогда, перед тем как осудить физические предложения, необходимо показать, что они не были досконально продемонстрированы – и это должно быть сделано не теми, которые считают предложения истинными, но теми, которые судят, будто бы такие предложения фальшивы. Это кажется весьма разумным и естественным, для тех, которые считают представленные аргументы фальшивыми, возможно, будет гораздо легче найти в них недостатки, чем тем, кто считает такие утверждения верными и убедительными (…)
Бремя необходимости доказательств было сдвинуто. Важнейшие слова в предложении подчеркнуты мной. Теперь это не Галилей должен доказывать верность системы Коперника, но на теологов перекладывается бремя доказательств того, что это не так. Если они не будут способны сделать этого, тогда они дело проигрывают, и Писание нужно будет заново интерпретировать.
На самом же деле, никогда и нигде не возникало вопроса осуждения системы Коперника как рабочей гипотезы. Претензии со стороны сторонников Библии возникали по проблеме того, что предположение рассматривалось более, чем гипотеза, что оно, якобы, было надлежащим образом доказано, и что на самом деле оно было эквивалентным евангельским истинам. Хитрость маневра Галилея заключается в том, что он не выдвигает претензии открыто. Он и не может сделать этого, поскольку он не произвел хотя бы один аргумент в поддержку данной претензии. Теперь мы понимаем, почему ему была нужна его черно-белая альтернатива в качестве первого хода: отвлечь внимание от истинного статуса коперниканской системы как официально принятой рабочей гипотезы, ожидающей доказательств. Вместо этого, прикрывшись двусмысленными словами "физические предложения" в начале подчеркнутого пассажа, после которых следует требование "необходимо показать, что они не были досконально продемонстрированы", он подразумевает (хотя и не осмеливается заявить об этом открыто), будто бы истина системы уже была досконально и строго доказана. Все это было сделано настолько тонко, что трюк читателями практически не ощущается, и, насколько мне известно, ушел внимания исследователей до нынешнего дня. И эти слова определили стратегию, которой он придерживался в последующие годы.
Во всем документе Галилей полностью избегает каких-либо астрономических или физических споров относительно системы Коперника, он попросту вызывает впечатление, что та уже доказана вне каких-либо сомнений. Если бы ему пришлось говорить по сути, а не крутиться вокруг да около, ему пришлось бы признать что сорок с лишним эпициклов и эксцентриков Коперника не были не только не доказаны, но и не были физически возможными, это было всего лишь геометрическое приспособление и ничего более; что отсутствие годового параллакса, то есть, кажущегося сдвига в положении неподвижных звезд, вопреки новой телескопической точности, является веским свидетельством против коперниканской системы; что фазы Венеры доказывают несостоятельность Птолемея, но не Гераклида или Тихо Браге; и что все, что он может предъявить в пользу коперниканской системы – это то, что она описывает кое-какие явления (например, ретроградное движение планет) более экономично, чем Птолемей; а упомянутые выше физические претензии против Коперника так до сих пор и не разрешены.
И тут следует помнить о том, что система, которую защищал Галилео, была ортодоксальной коперниканской системой, разработанной каноником лично чуть ли не за сотню лет до того, как Кеплер выбросил из нее все эпициклы и преобразовал абстрактную бумажную конструкцию в рабочую механическую модель. Не обладая способностью признать то, что чуть ли не все его современники каким-то образом участвовали в прогрессе астрономии, Кеплер слепо и по-настоящему самоубийственно до конца игнорировал работу Кеплера, в тщетной попытке пытаясь дубинкой заставить мир принять карусель с сорока восемью эпициклами в качестве "досконально продемонстрированной" реальности.
Но какие мотивы стояли за всем этим? Почти пятьдесят лет собственной жизни Галилей держал язык за зубами относительно Коперника, и не из опасения быть сожженным на костре, но только лишь, чтобы избежать непопулярности в академических кругах. Когда же, несомый неожиданной славой, он, наконец-то, ясно выразил свою точку зрения, это сразу же сделалось для него вопросом престижа. Он сказал, что Коперник был прав, но если кто скажет не так, то подорвет его, Галилея, личный авторитет как ведущего ученого этих времен. И эта головная мотивация борьбы Галилея тут же стала исключительно заметной. И это никак не реабилитировало его оппонентов; но данный вопрос является существенным для рассмотрения вопроса: был ли конфликт исторически неизбежным или не был.