Тот же самый раскол можно было проследить и в самых единых областях средневековой мысли и поведения. После того, как человеку стало противоестественным краснеть, поскольку он имел тело и мозги, после того, как у него возникла жажда к красоте и аппетит к чувствам и переживаниям; фрустрированная половина нашла возможность отомстить посредством самых крайних примеров грубости и непотребства. Отделенная от телесности любовь трубадура или служение рыцаря своей даме сосуществовали с грубой публичностью, придаваемой постельному белью первой брачной ночи, что делало супружества похожими на публичные казни. Благородная дама сравнивалась с Богиней Добродетелью, но ее же заставляли носить чугунный пояс верности в ее подлунной сфере. Монахини были обязаны не снимать юбки даже в приватности бань, поскольку, пускай никто посторонний, но Господь мог их видеть. Когда разум расщеплен, обе половинки девальвируют: земная любовь сползает до животного уровня; мистическое же единение с Богом требует эротической двусмысленности. Поставленные лицом к лицу с Ветхим Заветом, теологи пытаются сохранить дух Песни Песней, заявляя, будто бы Царь – это Христос, Суламифь – это Церковь, и что восхищение различными частями анатомии последней относится к соответствующим мастерским фрагментам величественного здания, возведенного Святым Петром.
Средневековые историки тоже должны были существовать в состоянии двоемыслия. Космология того времени поясняла беспорядок на небесах через предписанные движения по совершенным окружностям; хроникеры, вставшие лицом к лицу с еще большим беспорядком, обладали возможностью объявить рыцарство без страха и упрека в качестве движущей силы Истории. Для них это стало
…чем-то вроде волшебного ключа, посредством применения которого они поясняли сами себе мотивы политики и истории… То, что они видели на самом деле, выглядело как чистейшей воды насилие и беспорядок… Так что им требовалась некая форма для своих политических концепций, и тут на помощь пришла идея рыцарства… Посредством этой, вошедшей в традицию выдумки они превзошли в деле объяснения самим себе, по мере своих способностей, мотивов и направления истории, которые теперь были сведены к спектаклю о чести принцев крови и добродетели рыцарей, к благородной игре с возвышающими и героическими правилами (И. Хуизинга в "Осени средневековья").
Та же самая дихотомия (ветвление, деление на две части) наблюдается и в социальном поведении. Гротескный и жесткий этикет управляет любыми действиями, он спроектирован заморозить жизнь по подобию небесного часового механизма, чьи хрустальные сферы вращались одна в одной и, тем не менее, все время оставались на месте. Смиренные отказы переступить порог первым занимали до четверти часа; и в то же самое время за право быть первым разыгрывались кровавые распри. Придворные дамы проводили время, отравляя одна другую словами и зельями, но этикет
не только предписывал, какая дама может держать другую за руку, но и какая из дам уполномочена побуждать других к проявлению подобного знака интимности посредством кивка головой… Страстная и жестокая душа этого века, постоянно колеблющаяся между слезливой набожностью и жестокой суровостью, между уважением и презрением, между унынием и распутством, не могла согласиться с жесточайшими правилами и педантичным формализмом. Все эмоции требовали наличия непреклонной системы обусловленных традицией форм, поскольку без них страсть и жестокость превратили бы жизнь в хаос ("Осень средневековья").
Существуют такие умственные расстройства, жертвы которых заставляют себя всегда переступать трещины в асфальте или подсчитывать спички в коробке перед сном в качестве ритуала защиты от собственных страхов. Драматические вспышки массовой истерии в течение Средневековья пытаются отвести наше внимание от менее зрелищных, зато хронических и неизлечимых ментальных конфликтов, которые и лежали в основе истерических проявлений. Средневековая жизнь в ее типичных аспектах напоминает маниакальный ритуал, разработанный для того, чтобы обеспечить защиту против пропитывающей все и вся гнили греха, вины и страдания; но эту защиту невозможно было найти до тех пор, пока Бог и Природа, Творец и Творение, Вера и Разум были разделены. Символическим прологом к Средневековью является оскопление Оригена самим себя ad gloriam dei (во славу Божью); эпилог же был заявлен вялыми голосами тогдашних схоластов: Имелся ли у первого человека пупок? Почему Адам съел яблоко, а не грушу? Какого ангелы полу, и сколько их может поместиться на кончике иглы? Если людоед и его потомки питаются людским мясом, то каким образом и кому будет принадлежать каждая часть их тел в день Страшного Суда; каким образом будет воскрешен сам людоед, чтобы ответить перед Страшным Судом? Именно эта, последняя проблема весьма живо обсуждалась Фомой Аквинским.