Гелиоцентрическая идея Вселенной, которую Коперник кристаллизовал в систему, а Кеплер повторно подтвердил, изменила направление и настроение мышления не только тем, что она заявила открыто, но и тем, что подразумевала. А последствия явно не воздействовали сознательно на мысли Коперника, впрочем, и на его последователей они действовали столь же незаметно, через подземные тоннели. Но все они были негативными и разрушительными для солидного здания средневековой философии, подкапываясь под основания, на котором все сооружение покоилось.
6. Отсроченный эффект
У средневековой христианской Вселенной имелись твердые, крепкие пределы в пространстве, времени и знаниях. Ее расширение по времени ограничивалось относительно кратким отрезком между Сотворением мира, состоявшимся около пяти тысяч лет назад, и вторым пришествием Христа, которое лежало впереди, и которое, как многие предполагали, состоится в обозримом будущем. Таким образом, считалось, что история Вселенной должна быть ограничена от начала и до конца двумя или тремя сотнями поколений. Господь смоделировал свой мир в форме короткого рассказа.
В пространстве мир точно так же был связан девятой сферой, за которой располагались небесные Эмпиреи. Для человека, пользующегося собственным умом, вовсе не было необходимости строго верить во все то, что рассказывали о рае и преисподней; но существование надежных границ во времени и пространстве было привычкой мысли, столь же самоочевидной, как наличие стен и потолка в доме человека, как его собственные рождение и смерть.
И в-третьих, существовали столь же надежные пределы для прогресса знаний, технологии, науки, социальной организации; все это давным-давно было уже завершено. По каждой проблеме имелась окончательная истина, столь же конечная и ограниченная, как и сама Вселенная. Истина в вопросах религии была открыта в Писании; истина относительно геометрии – у Эвклида; истина о физике – у Аристотеля. Наука древних воспринималась как истина Писания, и не по причине какого-то особого уважения к язычникам грекам, но потому что это было очевидно: раз они пришли на свет гораздо раньше, то собрали урожай со всех полей, не оставив ничего, ну разве что несколько колосков, которые следует собрать в ходе приборки. Поскольку имелся всего один ответ на всякий вопрос, ну а древние дали ответы на все вопросы, здание знания было завершено. Если же случалось такое, что ответ не соответствовал фактам, в ошибке были виноваты писцы, которые копировали древнюю рукопись. Авторитет древних не заключался в идолопоклонстве, но в вере в конечную природу знания.
Начиная с тринадцатого века и далее, гуманисты, скептики и реформаторы начали проделывать дыры в стенках этой стабильной и статичной Вселенной. Они отщипывали по крошке то тут, то там, запуская сквозняки и ослабляя всю структуру здания. Но оно держалось. "Маленький математик" Донна не бился головой в двери, он не проводил фронтальных атак, он даже совершенно не осознавал того, что вообще атакует. Он был консерватором, который чувствовал себя вполне уютно в средневековом здании, тем не менее, он заминировал его фундаменты более эффективно, чем громыхающий Лютер. Он запустил в свой дом разрушительную мысль о бесконечности и вечных переменах, которые и разрушили знакомый ему мир, словно разъедающая все и вся кислота.
Сам он даже и не заявлял, будто бы Вселенная бесконечна в пространстве. Со своей обычной предусмотрительностью, он "оставил этот вопрос на рассмотрение философам" (Обращения, книга I, глава 8). Но, сам того не желая, он изменил подсознательную привычку мыслей, заставив вращаться Землю, а не небеса. До тех пор, пока вращение было приписано небу, разум автоматически предполагал, что оно должно быть твердой и конечной по размерам сферой – а как еще может оно кружиться целые сутки как единое целое? Но как только кажущееся суточное кружение небес было объяснено вращением Земли, звезды смогли разлететься в какие угодно дали, закрепление их на твердой сфере стало теперь необязательным да и неубедительным актом. Небо теперь утратило свои пределы, бесконечность распахнула свои челюсти и "вольнодумец" Паскаля, охваченный приступом агорафобии, столетие спустя вскричал: "Le silence éternel de ce espaces infinis m'effraie!" (Вечная тишина бесконечных пространств пугает меня!).