Красный взял ритуальный нож. В этот момент мы с товарищами напряглись серьёзно. Насчёт детей указаний не было. Терпеливо ждали, что же дальше будет. Смотрим и бледнеем. Ритуал предполагал принесение младенца в жертву. Просто убить его — это показалось сборищу тронувшихся умом людей слишком банальным. Они решили, что этого будет недостаточно. Надо было поиздеваться над бедным ребёнком.
Оккультная организация решила оставить на левой ключице младенца какой-то знак. Как только они начали воплощать задуманное, над малышом начала сгущаться чёрная пелена. Все, оценив результат этого кровавого действия, решили сделать метку глубже. Некогда заливавшийся криком младенец, закричал не своим голосом.
Мы решили вмешаться. Подошли к двери и хотели её взломать, как нас сбила с ног волна. Это была волна мощнейшей энергии. Такой выброс жизненных сил является редчайшим знаком судьбы. Это знак — знак истинной предрасположенности к черной магии. Осталось лишь немного людей, которые смогли выпустить такой залп энергетики.
Какое-то время мы просто стояли в недоумении. Мы просто не могли понять, откуда взялось столько мощи. До меня дошло — это был ребёнок. Мы выломали дверь и не поверили своим глазам. Всё члены данного естества лежали на полу без сознания. Так нам показалось на первый взгляд. Потом, пощупав их руки, мы обнаружили то, что заставило нас содрогнуться от ужаса. Все люди были мертвы. Абсолютно. Мы перепугались и побежали к ребёнку. Он лежал и смотрел на нас золотыми глазами.
Его глаза завораживали. Будто отлитые на заводе медали из белого золота, они сияли. Это был мальчик, и он улыбался. Его не по-возрасту умные и выразительные глаза впитали остатки черного тумана. Это выяснилось потом. Мы завороженно смотрели на него. Собрав все силы, я обернул мальчугана в свою шубу и мы поехали в отдел.
Дальше были разбирательства, долго обсуждали, можно ли ему существовать. Одни считали, что он убьёт человечество, другие думали, что напротив, спасёт род людской. Меня и моих напарников вызывали на слушания в качестве свидетелей. Долго расспрашивали. Потом всё утопталось. Сошлись на мнении положительном, мол, неопасен.
Я долго не мог забыть его глаза. Врезался его образ мне в душу. Влюбился я в мальчика со шрамом на ключице в виде надписи «поцелованный демоном» на латыни. Ощущения, сравнимые с первой любовью. Такие же тёплые и чуткие. Неповторимые. Особенные. Решил забрать его себе. Благо, разрешили. Да, пришлось помучаться, но отвоевал. Увез его к себе, короче. — он обратился к своему единственному слушателю, которые слушал его, внимая каждому слову, — Знаешь, как назвал?
Молодой человек лишь помотал головой в знак отрицания. Он, кстати, уже успел съесть всё печенье, выпить весь свой кофе и взял конфету, предвкушая загадочное продолжение.
— Не знаешь, так ведь? — повторил рассказчик, глядя как его благодарный слушатель уминает шоколадную конфетку, — А назвал я его, как давно хотел сына назвать. Тео О’Мара.
Слушатель не смог проглотить конфету. Он сильно закашлялся. Молодой человек просто не мог прекратить кашлять, так его потрясла фраза, сказанная только что. Дело в том, Тео О’Мара — это он.
— Ну, батя, насмешил, — только и смог выдавить из себя юноша. Сильно хрипя от кашля, он продолжил, — ты, я посмотрю, просто профи байки травить. Но больше не пугай, а то реально придётся из мёртвых меня доставать. Такой же ли ты мастер людей откачивать, как страшилки рассказывать?
— Правду я тебе говорю, дурень! — поспешил заверить его отец, — Обещал, что признаюсь тебе до твоего совершеннолетия. Вот и минутка выдалась.
— Вот так шутка-минутка! Позволь тебя заверить, колбасить меня будет не минутку, и не десять, и не двадцать! — Тео всё ещё хрипел, — Не боишься, что после таких откровений я убегу из дому?
— Нет, не боюсь. Я признался, твоё дело, примешь ли ты правду и останешься родным мне или убежишь, но всё ещё будешь моим сыном… — проговорил его отец, уже постаревший, но всё ещё бодрый агент Тейлор О’Мара.
— Папуль, я не убегу, — не переставая пытаться вернуть свой прежний голос, молодой человек откашливался, — ты только скажи честно… Приврал ведь! Да?
— Ты о чем?
— Ну, не полвека прошло, не может быть такого! Мне ведь всего двадцать в феврале стукнуло, я ведь внимательно тебя слушал.