Лунная кровь
- Снегопады прошли, всё занесло, не пробиться. Придётся оставить машину у поворота, иначе надо будет сдавать задним ходом метров сорок от самых ворот... Он отключил мобильный, положил его в футляр. Щёлкнула кнопка замка. - В карман. Он положил футляр в карман - так надёжней. В прошлый раз, когда он закрепил мобильный на поясе, телефон потерялся, нырнул в глубокий сугроб. Пришлось сломать ветку рябины, что по счастью росла метрах в трёх от дороги, и, орудуя веткой как щупом, выискивать пропавший телефон. По счастью, тогда его удалось найти. Снежный ком, контакты замкнуло. Пришлось менять аккумулятор. - А как же без связи? Отсюда километров восемьдесят до Москвы. И - километров десять до ближайшего телефона. Дом на отшибе. Эти десять километром - как раз до ближайшей деревни. До неё - узкая, и летом едва проезжая, а теперь уже занесённая снегом, засыпанная метелью вровень с окружающими её бескрайними полями поселковая, полузаброшенная дорога. Туман - ослабели морозы, белая, искристая, колкая взвесь стоит в воздухе, снежный порошок хрустит на зубах. Кислит, сводит язык - тёртая в холодную пудру зима. Он вышел из машины. Хлопнул дверью. - Я - Караваев Михаил Петрович. «У-у-у» ответила ему вьюга. И плеснула снегом в глаза. - Гадство! Он зажмурился - слёзы стекли по щекам. От холодного ветра (по контрасту с тёплым, прогревшимся, жаром наполнившимся за долгий путь воздухом в салоне машины), от зимней обиды, от холодной каши в ботинках. Дом достался в наследство. Три года назад. «Да продай ты его!» Это Ленка ему говорила. Она сразу невзлюбила этот дом. «Далеко от дороги. Места глухие. Случись что... Нет, не дай бог! Но если что и впрямь случится - так не то, что до больницы - до аптеки не доберёшься. И зачем тебе это надо? Денег сколько надо вложить: водопровода нормального нет, разве только какой-то колодец заброшенный, который ещё чистить и чистить надо. Дом покосился, щели сплошные». - У меня печка есть! - гордо сказал Михаил. Ветер затих на минуту. «Дура ты, Ленка» подумал Михаил. «Много денег за такой дом дадут? А так - память...» Отец перед смертью много и тяжело болел. Но в город переселяться упорно не хотел. «А, может, и правильно?» Городская квартира отца (что тоже досталась Михаилу в наследство... хотя её и пытался отобрать младший брат отца, дядя Виктор, ссылаясь на какое-то старое, никем ещё, кроме него одного, не виданное завещание... да не получилось, отчего дядя Виктор обиделся и вот уже полтора года не звонил и никаких весточек не посылал... пропал в своей Самаре без следа) - недалеко от «Бауманской». Старый, забитый машинами, загазованный район Москвы. Много людей, очень много людей. Узкие улицы, густо оплетённые трамвайными рельсами, по который с утра и до самой глубокой ночи проносятся грохочущие и звенящие жёлто-красные, сине-белые и ещё бог знает в какие цвета раскрашенные тяжёлые, медленно раскачивающиеся на рельсовых стыках вагоны. Вагоны - проносятся, идут люди, проезжают машины, гомон, крики, металл, звон. Тяжело, должно быть, умирать в таком районе. Тяжело умирать в городе, в июльскую жару. «А что, зимой было бы легче?» Михаил потёр виски. Ну, к чему, к чему сейчас это? Проклятые воспоминания, проклятая память! Отец умер три года назад... Нет, уже больше трёх лет. Он умер летом, в середине июля. Была страшная, невыносимая жара. Он не хотел переезжать в город. Он умер здесь, в этот дальнем, заброшенном домике. Отец сам присмотрел этот дом. Давно. Много, много лет назад. Господи, когда же это было? Тогда Михаил... Нет, ещё Миша - был подростком. И до встречи с Ленкой оставалось лет десять. А до рождения Татьянки... «Седая древность!» Он покачал головой. Нажал на кнопку брелка - «Тойота» коротко пискнула и мигнула фарами. - Жди! - строго сказал Михаил и решительно двинулся вперёд, расталкивая, распихивая ногами сугробы. Нет другого выхода - машину придётся оставить на повороте, на небольшой, по счастью не заваленной снегом площадке у самого съезда с дороги. Ближе не подъехать. «Тогда ещё мать была жива...» Как же избавиться от этих воспоминаний? Или лучше не избавляться? В конце концов, о чём ещё думать? Сейчас он доберётся до дома. Откроет дверь (там небольшой козырёк над входом, защита от ветра и наледей, так что дверь не должна вмёрзнуть в дверной косяк), зайдёт в дом... Тёмный, холодный, промёрзший дом. Отдохнёт немного. Минут десять, не больше. Потом пойдёт к сараю. Снимет брезент с поленницы, что с осени сложил он под навесом. Будет носить в дом поленья, тяжёлые поленья. Достанет ящик с инструментами. Топориком-колуном наколет лучинок, щепок - на растопку. Найдёт газету, что сложена в старом картонном ящике. Ящике, что задвинут был под лестницу. «Лестница - на второй этаж...» Два этажа в доме. И чердак... «Не маленький дом, не маленький...» Сложит газету, засунет её в печь. Сверху - домиком щепки, выше - поленья потоньше, потом - потолще. И на растопку - верхом средних размеров бревно. Хорошо будет гореть, хорошо. Бумага газетная сухая, заботливо с осени сбережённая. Чиркнет спичкой, запрыгает весёлый огонёк. Протопится печка, жар пойдёт по дому. Часа три-четыре, не больше. И в доме станет тепло, можно будет даже снять свитер. А на втором этаже - поставить обогреватель. Там, конечно, и четырёх часов не хватит. Но ничего, ничего. В первую ночь спать будет холодно. А завтра... Пока дом будет прогреваться - будет время расчистить проезд к дому. Ну, если не проезд (без трактора не обойдёшься), так хотя бы проход. А завтра... Взять лопату в сарае. Деревянную лопату. Как раз для таких снегов. И расчистить тропинку. А завтра он поедет в город. И привезёт Лену и Танечку. Подарки, шампанское, ёлка - растёт прямо перед домом. Завтра - тридцатое. Есть телевизор, как раз для дачи. Небольшой, экран в четырнадцать дюймов. Не забыть бы его привезти. Ленка не может без этих дурацких песен... Каждый год одно и то же, а она - не может. Торт, конфетти, фейерверк (Танька пищать будет от восторга!). И второго - обратно. «Хватило бы дров». Дрова он готовил в октябре. По счастью, октябрь был сухой, почти без дождей. Калитка наполовину ушла в сугроб. Ногами разбросать наметённый декабрьскими ветрами высокий белый холм, холм слежавшегося снега. Потянуть калитку на себя. «Чёрт, не поддаётся!» Вмёрзла, намертво вмёрзла в землю. Осенью (кажется, в самом начале ноября, во время последних, самых коротких и самых холодных, наполовину разбавленных уже ледяной кашей, дождей) натекла в ложбинку под калиткой вода, переполнившаяся лужа замёрзла на первом морозе - и схватила железную дугу, нижний край дверцы. «Лом нужен... Иначе не отбить. И ладно, потом займусь. Сейчас главное - в дом попасть». Он схватился за край закачавшегося забора, вдохнул глубоко, досчитал до трёх - и резким прыжком перемахнул через ограждение, повалившись в глубокий снег. Закашлялся, зафыркал моржом... Мать ещё была жива. Тогда тоже было лето, но вот какой именно месяц... Быть может, всё тот же июль. Или, кажется, уже август. Он ещё учился в школе. Ездили смотреть дом. Матери, помнится, тоже не слишком понравилось дальнее это место. «На отшибе» сказала она. «И от автобуса далеко. Добираться тяжело». «Машину купим» ответил отец. И купил дом. Машину так и не купил. Мать не слишком охотно ездила с ним. Разве что потом, когда уже вышла на пенсию, неделями жила в этом доме. Отец было семьдесят, когда и он вышел на пенсию и тоже переселился в этот дом. Мать иногда выезжала в город. Отец - никогда. Он переселился решительно и оборвал все связи с городом. Деревенский по рождению, к городу он так и не привык и не смог его полюбить. Мать - житель городской. И умирать она поехала в больницу. Почки. Болела тяжело, но ушла легко и тихо. Во сне. Отец пережил её на два года. Он никуда не уезжал. За несколько недель до смерти практически перестал выходить из дома. Сидел у окна, неподвижно, только изредка тёр ладонью стекло, будто убирая какую-то лишь ему одному видимую пыль. И вздыхал. «Миша, ты меня не бросай...» «Работа же. Как положено - пять дней в неделю. И Ленка со всякими делами... Вот машину стиральную ей теперь надо устанавливать. А когда? Только в субботу остаётся. Так что извини... Я вот апельсины привёз. Не растут у нас апельсины?» «Абрикосы должны вырасти. Я прошлой осенью абрикосы посадил. Особый сорт - подмосковные. Цветут, говорят, красиво. Видел, как абрикосы по весне цветут?» «Нет». «Вот весной почаще приезжай. Посмотришь. Клумбу будем делать?» «Обязательно. Я луковицы привезу. Знаешь, цветы всякие... Вот, я по справочнику смотрел...» Клумбу сделать не успели. И сейчас всё руки не доходят... Он протёр глаза от налипшего снега. Встал. Обмахнул перчаткой брюки, похлопал по куртке. Вылитый снеговик. Куда шапка упала? Талая вода с волос противным, знобящим, тонким ручейком потекла за шиворот. До мурашек, до дрожи! «Шапка...» Здесь, в сугробе. Ветер задул, льдинки в глаза. А тогда было жарко. Он пропустил выходные. Когда умер отец? На той неделе, или раньше? На жаре труп раздулся, пошёл зелёными пятнами. Пузырём вспучился живот. Жирные мухи ползали по кусочкам сухариков на кухонном столе, по белым крошкам. Глаза были открыты. Отец смотрел в окно. Он не дождался приезда сына. Сколько он ждал? Сколько он был жив? Он сидел ровно. Вот только