о вместе с призраком вернувшийся запах тлена - сладковатый, приторный, липкий запах пополз по комнате. Он смешивался с горьким запахом дыма, сгоревших в печи дров, остывающих углей, разогретого печного железа, и смесь эта, удушливая, больная, сводящая судорогой грудь - казалась воздухом преисподней, дыханием нежити. - Папа, как ты? Ты... Туманный силуэт с расплывшимся контуром - теперь уже нельзя было узнать его, рассмотреть знакомые черты. И да знакомы ли эти черты? «Мне чудится... голова кружится. Господи, он ли это? Или только ночной морок?» Михаил, то ли от нервного перенапряжения, то ли от внезапно накатившей слабости, покачнулся и, пытаясь сохранить равновесие, сделал шаг вперёд. К столу, к окну - и призрак, словно испугавшись, отшатнулся от него. - Папа! Всплыл - плавно, закачался в воздухе, плотном, будто вода. Михаил почувствовал как правая рука (немая, бесчувственная, будто и не его) сама собой чертит круги в воздухе. А левая, словно пытаясь вторить ей, дёргается, подпрыгивает, трясётся в мелкой дрожи. - Па... па... Призрак начал медленно разворачиваться - лицо к нему. Лицом... Чьим? «Неужели он вернулся? Откуда? Из каких краёв? Где жил он, где нашёл приют? И почему он вернулся? Или он и не уходил никуда? Я отвёз в Москву, в морг, а потом и на кладбище лишь его тело. А душа его осталась здесь. Он всё так же сидел у окна, всё так же смотрел на дорогу, на калитку - ждал меня. Мёртвые не видят живых. Я приходил в этот дом, я возвращался сюда, но он меня уже не видел. Он всё так же сидел и ждал. И ему казалось, что я забыл его, покинул его навсегда. Ему было одиноко. Горько и обидно. Он думал, что я бросил его. И никогда уже не вернусь в этот дом... Но сегодня... Он увидел меня? Он смог меня увидеть? А я - увидеть его? Почему? Что произошло? Почему сегодня?» Михаил смотрел на фантом, туманный, стремительно растворяющийся в воздухе. Он так и не успел повернуться - свет луны, пробившийся сквозь редеющие ночные облака, попал на прозрачное его тело. И прошёл сквозь него, яростным, прожигающим насквозь лучом. Призрак, вздрогнув от боли, взмахнул руками... Михаилу показалось, будто он услышал слабый, приглушённый стон. ...и растаял, исчез, развеялся в воздухе лёгким белым дымком. А, может, то был лишь дым из печи, что не прошёл сквозь забившуюся сажей трубу? И всё это и впрямь лишь почудилось? «Если это сон» почему-то решил Михаил (странные, очень странные мысли стали приходить ему в голову!) «то я могу летать. А если не могу - не сон. Просто бред. Вот так!». Он подпрыгнул. Тело было прежним, что привык он ощущать каждый день - тяжёлым, не слишком поворотливым. Доски пружинили. Михаил подошёл к окну. Успокоившимися руками поводил по воздуху, будто пытаясь нащупать исчезнувший фантом. «Нет, ерунда!» На спинке стула висела с вечера оставленная здесь куртка. «Быть может, в лунном свете она и показалась мне... Воздух здесь нехороший, печь дым подпускает. Надо бы проветрить. Кажется, ветер стих и снегопад прекратился. Луна... Небо ясное...» Он провёл ладонью по лбу, стирая липкий, густой, словно патока пот. И вытер ладонь о куртку. «Он приходил» решил Михаил. «Он и впрямь приходил. Он хотел разбудить меня...» Михаил и сам не мог понять, почему эта мысль пришла ему в голову. Он и сам не мог понять, почему, по какой причине всё-таки поверил в приход призрака. Почему не схватился за соломинку здравого смысла, не стал придумывать (да что их придумывать? разве не всегда они под рукой?) куда более привычные объяснения. Всё те же объяснения: ничего нет, кроме снов. Надо только проверить, надо только ущипнуть себя, надо только подпрыгнуть и убедиться в том, что воздух сна достаточно плотен для того, чтобы удержать тело в воздухе. Надо только сделать что-то очень простое и понятное - и тогда всё встанет на свои места. Голова вернётся на плечи, ноги коснутся земли... или пола... Не важно - они будут внизу. Мир станет понятным, стрелки часов сдвинутся с места, зазвенит будильник, зашумят машины за окном, чашка с утренним кофе легонько стукнет о блюдце... И вокруг будет привычная жизнь, неостановимая, непрерываемая в привычности своей. «А, может, я сюда и не приезжал? Ну да, я в городе. В своей квартире. Я заболел... Скажем, гриппом. Я всё время под Новый год болею. В Москве в декабре каждый год эпидемия. Все болеют, и я тоже. Я лежу с высокой температурой. И мне кажется, что под самый Новый год я поехал на дачу. В этот самый... Какой этот? Ну тот, что мерещится - в этот самый дом. И решил, остолоп, ещё и семью прихватить. И зачем?! Подумать только - встречать Новый год. Вот здесь, в этом старом доме, где только летом и можно жить. Да и то - без особых удобств. Хорошо только, что по нужде на улицу бегать не надо... И что? Я и впрямь решил привезти сюда семью? Маленького ребёнка? Глупость! Конечно, это только почудиться может. Я, должно быть, перебрал с антибиотиками. Вот...» Михаил подошёл к окну, пальцем провёл по запотевшему стеклу. Мелкие капли, будто предутренняя роса, частой кисеёй накрыли стекло. Только лунный свет проходил сквозь них, просачиваясь тонкими струйками. «Но он приходил... Пусть только в сон, пусть на считанные минуты... Он хотел что-то сказать. Но свет, лунный свет не дал ему. Он не успел... И не он пробирался ко мне. Другой? Быть может, он хотел...» Михаил положил ладони на стекло. И кожа, насквозь просвеченная луной, казалась прозрачной и призрачной, будто слепленной из того же, фантомного тумана. «А, может, я задохнулся? И лежу сейчас наверху, под тулупом. Но он меня не греет, потому что я труп... Но почему тогда мне было так страшно? Или мертвецы так же могут испытывать страх? Что их может напугать? Другие мертвецы? Конечно! Ведь бывает так, что живые боятся живых. Почему бы и мёртвым не боятся мёртвых...» Михаил ребром ладони стёр мёрзлую испарину с окна. Сквозь чистую полоску на стекле виден был двор в сугробах. Серебристых сугробах, сияющих, торжественных, пышных, искрящихся под лунными лучами. Любовно отглаженных метелью, полированных ветром до алмазного блеска. Двор в белых холмах, высоких - по пояс, а то и по грудь. «Вот так выйти... Упасть - на спину. В снег. И очнуться...» Очнуться - от чего? «Наверное, хватит обманывать себя. Не так уж важно, привиделось мне это, почудилось, или и впрямь завелось здесь нечто... такое... Если даже это только сон, то и тут ничего хорошего для меня нет. Нормальному человеку такое никак привидеться не может. Стало быть, я не нормален. Свихнувшийся, то есть. А, коли так, то и невелика радость от того, что всё это было лишь видением. Если я сумасшедший, то с видениями мне всё равно не справиться. И они могут вернуться... И ещё раз вернуться... И ещё раз... Или стать иными. Теми, что не отличить от реальности. Или реальность моя станет такой, что мне в ней не разобраться. И я совершенно запутаюсь... Если кошмар наяву - он закончится. А если во сне? Так вот как получается - привидевшийся кошмар пострашнее реального... или нереального... не понял. Ничего не понимаю! Одно понимаю...» Михаил тяжело вздохнул и резким движением сорвал занавеску с окна. Безжалостно, рывками скомкал её, бросил на пол и начал топтать. Яростно, словно вбивая в жалобно застонавшие доски пола. И закричал: - Одно знаю: бежать! Я уйду отсюда, уйду! До машины - и немедленно в город! Немедленно... - Не успеешь, - прохрипел кто-то (почти что проскрипел - настолько вымученным, деревянно-безжизненным и натужно-вымученным был тембр голоса этого существа... существа? но что-то же знакомое!..) у него над ухом. Михаил быстро обернулся - и прежний белёсый, морочный туман поплыл у него перед глазами, сгущаясь, собираясь в странный, колеблющийся, плывущий в воздухе кокон. Туман становился всё плотнее и плотнее, тяжелел, на глазах наливаясь чернотой. И вот, когда он, почти уже принявший форму того самого, едва только, минуты назад привидевшегося тела, искорёженного болезнью и готово к тлению; тела, не к сроку (или, наоборот, именно к сроку, к неведомому пока Михаилу сроку) воскресшего, в тот самый миг возвращения фантома услышал Михаил громкий, властный, отчётливый стук по стеклу. - Поздно, хороший мой... Как жаль! - скрипел всё тот же голос (его? не может быть! неужели так властна смерть?). Михаил обернулся, посмотрел в окно - и обмер. Кажется, в эту ночь он испытал уже всё, видел всё страшное, что могло почудится (или увидеться?) в старом доме. Но то... То, что стояло за окном... Страх перед этим монстром мог перевесить всё! Всё. Виденное в эту ночь, всё, виденное в жизни, все кошмары наяву и в навьих лабиринтах, все сны, все видения плавящегося от жара болезни мозга, любой бред, любой шизофренический кошмар - было ничто. Только картины. Картины пусть отвратительные, пусть подчас едва переносимые сознанием, но переносимые. Этот же кошмар, кошмар в самой отвратительной плоти ни одно сознание, даже свыкшееся с постоянно являющимися перед мысленным взором картинами потусторонних миров, даже сознание, закалённое ежедневными провалами в безумие - даже такое сознание не перенесло бы встречи с существом, от которого в отвращении отвернулся бы и ад. Тварь огромного, почти трёхметрового роста, с полусодранной, висящей клоками кожей бледно-зелёного, трупного цвета. С длинными, когтистыми лапами, что от плеч до узловатых, чёрных, будто от угля чернёных пальцев заросли седыми, мёртво-белыми, густыми, спутанными в колтуны-клочья волосами. С лапами, скребущими