бегать не надо... И что? Я и впрямь решил привезти сюда семью? Маленького ребёнка? Глупость! Конечно, это только почудиться может. Я, должно быть, перебрал с антибиотиками. Вот...» Михаил подошёл к окну, пальцем провёл по запотевшему стеклу. Мелкие капли, будто предутренняя роса, частой кисеёй накрыли стекло. Только лунный свет проходил сквозь них, просачиваясь тонкими струйками. «Но он приходил... Пусть только в сон, пусть на считанные минуты... Он хотел что-то сказать. Но свет, лунный свет не дал ему. Он не успел... И не он пробирался ко мне. Другой? Быть может, он хотел...» Михаил положил ладони на стекло. И кожа, насквозь просвеченная луной, казалась прозрачной и призрачной, будто слепленной из того же, фантомного тумана. «А, может, я задохнулся? И лежу сейчас наверху, под тулупом. Но он меня не греет, потому что я труп... Но почему тогда мне было так страшно? Или мертвецы так же могут испытывать страх? Что их может напугать? Другие мертвецы? Конечно! Ведь бывает так, что живые боятся живых. Почему бы и мёртвым не боятся мёртвых...» Михаил ребром ладони стёр мёрзлую испарину с окна. Сквозь чистую полоску на стекле виден был двор в сугробах. Серебристых сугробах, сияющих, торжественных, пышных, искрящихся под лунными лучами. Любовно отглаженных метелью, полированных ветром до алмазного блеска. Двор в белых холмах, высоких - по пояс, а то и по грудь. «Вот так выйти... Упасть - на спину. В снег. И очнуться...» Очнуться - от чего? «Наверное, хватит обманывать себя. Не так уж важно, привиделось мне это, почудилось, или и впрямь завелось здесь нечто... такое... Если даже это только сон, то и тут ничего хорошего для меня нет. Нормальному человеку такое никак привидеться не может. Стало быть, я не нормален. Свихнувшийся, то есть. А, коли так, то и невелика радость от того, что всё это было лишь видением. Если я сумасшедший, то с видениями мне всё равно не справиться. И они могут вернуться... И ещё раз вернуться... И ещё раз... Или стать иными. Теми, что не отличить от реальности. Или реальность моя станет такой, что мне в ней не разобраться. И я совершенно запутаюсь... Если кошмар наяву - он закончится. А если во сне? Так вот как получается - привидевшийся кошмар пострашнее реального... или нереального... не понял. Ничего не понимаю! Одно понимаю...» Михаил тяжело вздохнул и резким движением сорвал занавеску с окна. Безжалостно, рывками скомкал её, бросил на пол и начал топтать. Яростно, словно вбивая в жалобно застонавшие доски пола. И закричал: - Одно знаю: бежать! Я уйду отсюда, уйду! До машины - и немедленно в город! Немедленно... - Не успеешь, - прохрипел кто-то (почти что проскрипел - настолько вымученным, деревянно-безжизненным и натужно-вымученным был тембр голоса этого существа... существа? но что-то же знакомое!..) у него над ухом. Михаил быстро обернулся - и прежний белёсый, морочный туман поплыл у него перед глазами, сгущаясь, собираясь в странный, колеблющийся, плывущий в воздухе кокон. Туман становился всё плотнее и плотнее, тяжелел, на глазах наливаясь чернотой. И вот, когда он, почти уже принявший форму того самого, едва только, минуты назад привидевшегося тела, искорёженного болезнью и готово к тлению; тела, не к сроку (или, наоборот, именно к сроку, к неведомому пока Михаилу сроку) воскресшего, в тот самый миг возвращения фантома услышал Михаил громкий, властный, отчётливый стук по стеклу. - Поздно, хороший мой... Как жаль! - скрипел всё тот же голос (его? не может быть! неужели так властна смерть?). Михаил обернулся, посмотрел в окно - и обмер. Кажется, в эту ночь он испытал уже всё, видел всё страшное, что могло почудится (или увидеться?) в старом доме. Но то... То, что стояло за окном... Страх перед этим монстром мог перевесить всё! Всё. Виденное в эту ночь, всё, виденное в жизни, все кошмары наяву и в навьих лабиринтах, все сны, все видения плавящегося от жара болезни мозга, любой бред, любой шизофренический кошмар - было ничто. Только картины. Картины пусть отвратительные, пусть подчас едва переносимые сознанием, но переносимые. Этот же кошмар, кошмар в самой отвратительной плоти ни одно сознание, даже свыкшееся с постоянно являющимися перед мысленным взором картинами потусторонних миров, даже сознание, закалённое ежедневными провалами в безумие - даже такое сознание не перенесло бы встречи с существом, от которого в отвращении отвернулся бы и ад. Тварь огромного, почти трёхметрового роста, с полусодранной, висящей клоками кожей бледно-зелёного, трупного цвета. С длинными, когтистыми лапами, что от плеч до узловатых, чёрных, будто от угля чернёных пальцев заросли седыми, мёртво-белыми, густыми, спутанными в колтуны-клочья волосами. С лапами, скребущими воздух, царапающими воздух стальными когтями... Тварь с круглыми, навыкате, глазищами - пронзительно-жёлтыми огнями светящими в глубину окна, в чрево дома, будто высвечивающими, выискивающими притаившихся обитателей обречённого жилища. Тварь, воющая навзрыд. Тварь - чёрная морда хищного зверя (то ли волчья, то ли гиены-трупоеда) в глубоких шрамах, из которых сочится бледно-серый гной. Тварь - пасть чёрная, с длинными клыками, острыми клыками. Из пасти стекает, сохнет на лету, свисает длинными белыми нитями слюна. Морда вытянутая, ноздри широкие - из ноздрей капает кровь. В свете луны - режущим глаза, пронзительно-алым цветом, будто светится, будто горит. Живот у твари распорот, жёлто-бело-зелёный фарш трупного мяса, трупной плоти ползёт, выдавливаемый, валится из распоротого живота на снег, под расставленные нижние лапы твари, под лапы, где когти - по кругу, когти вцепились в до камня промёрзший снег. - Нет,.. - прошептал Михаил. И прежний голос, теперь уже громче, яснее - сказал ему: - Прости, сынок. Кажется, не так всё получилось. Не так, как могло бы быть... Михаил обернулся (и за спиной его, из-за окна - вздох тяжёлый и взвизг... хищный, рваный, нетерпеливый!). Отец... Призрак, всё тот же, что привиделся прежде - на стуле, у стола, напротив окна. Теперь уже в шаге от Михаила. Прежний, ушедший было, но вернувшийся призрак. С лицом отца. Тем лицом, что запомнил Михаил: глаза открыты, зрачки неподвижны, кожа бледна, кровь выпита смертью, соки ушли из тела, рот слегка искривлён (казалось тогда - усмешка... но нет, откуда ей быть! просто бессилие, не удержать губ - бессилит уход, мышцы мягкой резиной...). Только белки глаз - светятся. Только они держат ещё призрачную жизнь. Только они у призрака - свои. Не те, что были у отца... - Кто?! - вскрикнул Михаил. Он отступил назад, прижался спиной к стеклу - и тварь за окном, будто почуяв подступившую тёплую плоть ударила лапой по стене, стена вздрогнула, загудела, вагонка с внешней стороны хрустнула под ударом. Михаил чувствовал, что ноги уже не слушаются его. И сознание может в любой миг покинуть его. И тогда... Что тогда? Зачем это всё? Кто явился к нему? Отчего эти создания... одно, другое... Дом будто ополчился на него. Или не дом? Что другое? Другое? Кого приманил он? Кого разбудил, сам того не ведая? И как? Господи!.. - У тебя бога нет, - сказал призрак. - Не притворяйся, сынок. Ни бога у тебя нет, ни святого в душе... - Па,.. - прошептал Михаил. - Я не... Не могу... Такого... Папа, ты? Я же увёз тебя... - Ты меня много раз увозил, - ответил ему призрак. - И всё время привозил обратно. Вот так и привёз... в последний раз... Видишь монстра за окном? Видишь лютого? - Вижу, - еле вымолвил Михаил, боком протираясь по стене, отступая вглубь комнаты. - Не бойся, - голос призрака снова сорвался на скрип... «Это не голос отца» пронеслось у Михаила в голове. «Что-то не так... Не его голос!» ...и засмеялся. И, то ли от смеха, то ли оттого, что на него снова попал луч луны, но вновь облаком пополз призрак и едва не растворился. Словно очнувшись, увидев опасность - он успокоился. И едва заметным движением переместился в кресле (заметил Михаил, что голову призрак держал, свесив на бок, при том скособочившись... будто после смерти уже нельзя было иначе... нельзя?), так переместился, чтобы не светила на него опасная луна. - Легко ли это? - голос призрака зазвучал тихо и печально. - Легко ли это - быть одиноким? Особенно, если у тебя есть сын? Ответь мне, Миша. Не бойся твари за окном. Он не войдёт в дом. Не войдёт, проклятое чудовище! Он силён только там, снаружи. Там светит луна. Она придаёт ему силы. Она гонит по гниющим его венам лунную кровь. Она у него белая. А вот так кровь, что течёт у него из ноздрей, иногда - из пасти, из утробы, могильной, бездонной утробы - та кровь красная. Алая! Эта кровь - не его! Эта так кровь, что выпил он, высосал из окоченевших, льдом покрытых трупов. Он не может, он не способен грызть живую плоть! Тварь! Призрак зашипел, захрипел - и зашёлся в кашле. Михаил стоял у самого выхода из комнаты - и не знал, что делать. Пока ясно ему было только одно: «К чёрту топор! Не поможет... Нет...» Топорик лежал на прежнем месте, на полу - там, где и упал. «Хоть что-то осталось на своём месте». Михаил наклонился, протянул руку к нему - и топорик вдруг закружился волчком, завертелся и, проехав по полу, юркнул под лавку. - Нет. Призрак укоризненно мотнул болтающейся на перекошенной шее головой. - Нет, Миша... - Я не Миша,.. - прошептал Михаил. - Я не знаю, отец ли вы... ты... Кто ты? - Отец, - упрямо повторил призрак. - Не верь! Но только послушай - не выходи во двор. Не бойся этой твари, но не выходи во двор. В доме он не достанет тебя. Но там, при луне... Сердце твоё