жать!» - Не открывай дверь! - голос фантома сорвался на визг. И визг этот - отчаянный, злобный, крысиный, будто пробудил Михаила. Туман полз к его ногам, но теперь уже не держал. Не мог удержать. - Прочь, тварь! - Михаил взмахнул руками, словно пытался этим движением оттолкнуть призрачный шар. И кинулся к двери. Туман пытался нагнать его, накрыть, схватить за ноги, опутать синими щупальцами руки. Михаил кричал что-то (безумное, отчаянное - такое, что и вспомнить нельзя), крутился (разве можно увернуться от тумана), прыжком подскочил к двери. Визг, отчаянный, леденящий душу визг услышал Михаил, едва взялся за ручку двери. Фантом метался, туманная плоть его рвалась в тающие клочья. - Е-е-е-т! Михаил застонал от боли, пронзившей барабанные перепонки. И, последним усилием удерживая покидающее его тело сознание, с поворотом щеколды - надавил на дверь, вывалился. Прочь из дома, на крыльцо, во двор. Было пусто. Пусто во дворе. Ни чудовищ, ни людей. Ровный, нетронутый снег. Темнота с искрами тихого света отражённых в снегу звёзд. Сонные деревья под белыми, пышными покрывалами. Всё, как прежде. И расчищенная с вечера тропинка - к калитке. - Гад! - выкрикнул Михаил, не оборачиваясь к дому. - Даже без луны ты - никто. Никто! Морок, обман! Старика ты мог погубить, а меня... Михаил поглубже вдохнул морозный воздух и - громко, как мог: - ...Хрен!! «У меня брелок... в штанах?» Михаил похлопал по карманам. - Есть! - радостно воскликнул он. И впервые за ночь - улыбнулся. Весело, беззаботно. «Теперь - к машине. Хорошо... Хорошо, что я спал, не раздеваясь. До утра можно там переждать... потом вернуться, забрать куртку, телефон... и в Москву». Михаил, зябко поёжившись, быстрым шагом двинулся по тропинке к калитке. И, пройдя метра два, не более - услышал, как от дома, от чёрного провала полуоткрытой двери долетел тихий, свистящий шёпот: - Кровь... Лишь немного крови... И тень! «Луна-то ещё не вышла» отметил Михаил. Инстинктивно прибавил шаг, протянул руку, чтобы схватиться за верх калитки и перепрыгнуть через неё - и тут только заметил, что правая ладонь липкая, тёмная... перемазана кровью! «Дверь толкнул? Или щеколда... Порезался? Вот ведь!..» Чёрная тень выросла в дверном проёме, чёрная тень отделилась от темноты дверного проёма. Чёрная тень расправила с тихим шелестом крылья. Птичий клёкот пронёсся по вздрогнувшему саду. Тень слетела с крыльца, пронеслась над тропинкой. Михаил обернулся. Жаркий июльский вечер. Яблони бережно держат зелёные плоды на весу. Груши-дички... Лесная груша усыпана желтеющими плодами. В шелесте вечер, в покое. Клумба с душистым горошком, с ирисом, фиалками - к ночи ароматы цветов наполнят сад. Но пока - иной запах. Иной! От дома, от окна с отдёрнутой занавеской. «Куда мне теперь идти?» Чёрная тень накрыла его. И вернулся декабрьский холод. С темнотою ночи без луны... Третьего января, в полдень жёлтый милицейский «уазик» поселкового отдела милиции свернул с дороги на райцентр на едва намеченную в глубоких снегах, едва накатанную грунтовую дорогу, что вела к когда-то заброшенному дому, а теперь - дому дачному, хотя и стоящему на отшибе. Водитель едва отыскал нужный поворот (до того - часа два крутились по району... женщина, та самая - жена владельца дачи, оказалась не слишком хорошим проводником, дорогу помнила едва-едва, да и на дачу, по словам её, ездила нечасто). У поворота, занесённая метелями и почти уже превратившаяся в высокий сугроб, стояла «Тойота». - Тёмно-синяя? - уточнил у женщины капитан милиции. - Что? - переспросила она. - Машина у вашего мужа тёмно-синяя? - повторил капитан. - Да... кажется... - Мама, синяя! - громко сказала девочка, что заснула было на заднем сиденье, но теперь (будто почувствовав, что конец пути близок) - проснулась. И показала пальцем в окно. - Вот с того края снега нет! Я вижу! - Она, - уверенно сказала женщина. - Его машина. - Ребёнка -то зачем взяли? - шёпотом задал капитан давно, с самой начала пути мучивший его вопрос. Машина выглядела покинутой, заброшенной. И капитана стали одолевать дурные предчувствия. - Оставить не с кем, - виновато, будто оправдываясь, ответила женщина. - Бабушек с дедушками... нет уже. Садик - закрыт. Каникулы. Да она больше всех по папе скучала... - Ещё неизвестно,.. - начал было капитан, но осёкся. И сказал, обращаясь к помощнику, что сидел рядом с девочкой, на заднем сидении: - Горохов, вон из машины! - Чего так? - недовольно спросил лейтенант, которому не очень хотелось вылезать из тёплой (хотя и со щелями) машины, да ещё и прыгать в глубокий, слежавшийся снег. - Осмотри машину, - приказал капитан. - Мы к дому поедем. В случае чего... Он глянул искоса на женщину. - В общем, по рации... Лейтенант, покряхтывая по-стариковски, вылез из машины. Проваливаясь в снег почти по пояс и, будто пловец, отчаянно взмахивая руками, побрёл к «Тойоте». Капитан вздохнул. Включил скорость, прибавил газ и быстро закрутил руль, пытаясь удержаться в едва прочерченной по белому полю колее. Метров за пять до ворот «уазик» всё-таки зарылся в сугроб и заглох. - Ничего, - бодро сказал капитан. - Потом попробуем назад сдать. В крайнем случае - подмогу по рации вызовем. - Вы сидите тут, - сказал он женщине. - Пока пройдусь - участок ваш осмотрю. И дом... Так, снаружи. - А ключи? - спросила женщина. И полезла было в сумку. - Нет! - остановил её капитан. - Пока не надо... Потом... Если понадобится. Когда вам муж звонил в последний раз? - Двадцать девятого, вечером, - женщина отвернулась, чтобы дочь не увидела блеснувшие в глазах слёзы. - Потом он заехать хотел... утром. Тридцатого. Пытались ему звонить, но телефон вот у него... Не понимаю... Мы Новый год встречать... - Я помню, - сказал капитан. Потом вздохнул. И вышел из машины (вот только дверь открылась с трудом - машина боком упёрлась в наледь на сугробе). - Мама... Девочка дышала на стекло, рисовала полоски - человечек. - Человечек... Мне приснилось, что папа игрушку купил. Женщина, не в силах уже сдержаться, всхлипнула. Плечи её задрожали, она закрыла ладонями лицо. - Вот такого человечка! Мама, ты чего? Капитан подошёл к калитке. Снял шапку со вспотевшей головы, вытер лоб. Привстав на сугробе, заглянул за забор. Покачнулся, упал, потеряв равновесие. Шапка отлетела в сторону. Привстал, отряхиваясь, и закричал: - Елена!... Вот, забыл... Женщина! Я вас попрошу - сюда идите! Сюда! Только, ради бога, ребёнка в машине оставьте! Да, в машине! И идите сюда... «Вот ведь хрень! Вот ведь...» Из снега, почти вертикально (словно утопающий пытался выбраться из трясины) торчали руки. Белые, замёрзшие, заледеневшие руки со скрюченными пальцами, чем-то похожими на застывшие в броске когти. Пальцы с обломанными ногтями. Пальцы на правой руке были исчерчены тёмными полосками смёрзшейся крови. «Он будто цеплялся за что-то... Или кого-то?» продумал капитан. Хлопнула дверь машины. То ли от хлопка этого... «Что же это такое на мою голову? Что же?!» ...то ли от чего другого - едва заметная волна прошла по воздуху. Ветки яблони качнулись - белые хлопья слетели вниз. Присыпав тело. Будто ещё пытаясь согреть тихим покровом, одеялом лунного снега... Выстуженный дом поскрипывал досками, ветер мешал серый уголь в печи. Приоткрытую дверь раскачивали сквозняки. Дому было плохо. Теперь он точно знал, что скоро останется один. Навсегда. Александр Уваров (С)