ложена в старом картонном ящике. Ящике, что задвинут был под лестницу. «Лестница - на второй этаж...» Два этажа в доме. И чердак... «Не маленький дом, не маленький...» Сложит газету, засунет её в печь. Сверху - домиком щепки, выше - поленья потоньше, потом - потолще. И на растопку - верхом средних размеров бревно. Хорошо будет гореть, хорошо. Бумага газетная сухая, заботливо с осени сбережённая. Чиркнет спичкой, запрыгает весёлый огонёк. Протопится печка, жар пойдёт по дому. Часа три-четыре, не больше. И в доме станет тепло, можно будет даже снять свитер. А на втором этаже - поставить обогреватель. Там, конечно, и четырёх часов не хватит. Но ничего, ничего. В первую ночь спать будет холодно. А завтра... Пока дом будет прогреваться - будет время расчистить проезд к дому. Ну, если не проезд (без трактора не обойдёшься), так хотя бы проход. А завтра... Взять лопату в сарае. Деревянную лопату. Как раз для таких снегов. И расчистить тропинку. А завтра он поедет в город. И привезёт Лену и Танечку. Подарки, шампанское, ёлка - растёт прямо перед домом. Завтра - тридцатое. Есть телевизор, как раз для дачи. Небольшой, экран в четырнадцать дюймов. Не забыть бы его привезти. Ленка не может без этих дурацких песен... Каждый год одно и то же, а она - не может. Торт, конфетти, фейерверк (Танька пищать будет от восторга!). И второго - обратно. «Хватило бы дров». Дрова он готовил в октябре. По счастью, октябрь был сухой, почти без дождей. Калитка наполовину ушла в сугроб. Ногами разбросать наметённый декабрьскими ветрами высокий белый холм, холм слежавшегося снега. Потянуть калитку на себя. «Чёрт, не поддаётся!» Вмёрзла, намертво вмёрзла в землю. Осенью (кажется, в самом начале ноября, во время последних, самых коротких и самых холодных, наполовину разбавленных уже ледяной кашей, дождей) натекла в ложбинку под калиткой вода, переполнившаяся лужа замёрзла на первом морозе - и схватила железную дугу, нижний край дверцы. «Лом нужен... Иначе не отбить. И ладно, потом займусь. Сейчас главное - в дом попасть». Он схватился за край закачавшегося забора, вдохнул глубоко, досчитал до трёх - и резким прыжком перемахнул через ограждение, повалившись в глубокий снег. Закашлялся, зафыркал моржом... Мать ещё была жива. Тогда тоже было лето, но вот какой именно месяц... Быть может, всё тот же июль. Или, кажется, уже август. Он ещё учился в школе. Ездили смотреть дом. Матери, помнится, тоже не слишком понравилось дальнее это место. «На отшибе» сказала она. «И от автобуса далеко. Добираться тяжело». «Машину купим» ответил отец. И купил дом. Машину так и не купил. Мать не слишком охотно ездила с ним. Разве что потом, когда уже вышла на пенсию, неделями жила в этом доме. Отец было семьдесят, когда и он вышел на пенсию и тоже переселился в этот дом. Мать иногда выезжала в город. Отец - никогда. Он переселился решительно и оборвал все связи с городом. Деревенский по рождению, к городу он так и не привык и не смог его полюбить. Мать - житель городской. И умирать она поехала в больницу. Почки. Болела тяжело, но ушла легко и тихо. Во сне. Отец пережил её на два года. Он никуда не уезжал. За несколько недель до смерти практически перестал выходить из дома. Сидел у окна, неподвижно, только изредка тёр ладонью стекло, будто убирая какую-то лишь ему одному видимую пыль. И вздыхал. «Миша, ты меня не бросай...» «Работа же. Как положено - пять дней в неделю. И Ленка со всякими делами... Вот машину стиральную ей теперь надо устанавливать. А когда? Только в субботу остаётся. Так что извини... Я вот апельсины привёз. Не растут у нас апельсины?» «Абрикосы должны вырасти. Я прошлой осенью абрикосы посадил. Особый сорт - подмосковные. Цветут, говорят, красиво. Видел, как абрикосы по весне цветут?» «Нет». «Вот весной почаще приезжай. Посмотришь. Клумбу будем делать?» «Обязательно. Я луковицы привезу. Знаешь, цветы всякие... Вот, я по справочнику смотрел...» Клумбу сделать не успели. И сейчас всё руки не доходят... Он протёр глаза от налипшего снега. Встал. Обмахнул перчаткой брюки, похлопал по куртке. Вылитый снеговик. Куда шапка упала? Талая вода с волос противным, знобящим, тонким ручейком потекла за шиворот. До мурашек, до дрожи! «Шапка...» Здесь, в сугробе. Ветер задул, льдинки в глаза. А тогда было жарко. Он пропустил выходные. Когда умер отец? На той неделе, или раньше? На жаре труп раздулся, пошёл зелёными пятнами. Пузырём вспучился живот. Жирные мухи ползали по кусочкам сухариков на кухонном столе, по белым крошкам. Глаза были открыты. Отец смотрел в окно. Он не дождался приезда сына. Сколько он ждал? Сколько он был жив? Он сидел ровно. Вот только голова была запрокинута на бок. Глаза потемнели и готовы были вытечь. Запах - тяжёлый, сладкий до приторности, липкий. Тошнотворный запах гниющей плоти пропитал дом. «Да я не буду здесь жить!» кричала Ленка. А Таня плакала. Он вызвал врачей - они отказались ехать. Участковый милиционер, правда, к вечеру добрался. Написал справку... Вдвоём они завернули труп в большой кусок полиэтиленовой плёнки, что приготовил отец когда-то для теплицы... Да вот же она, шапка! Надо только хорошенько её отряхнуть. Ещё не хватало - голову вымочить. В доме сразу не обсохнешь, так что и простуду подхватить - пара пустяков. А это ни к чему, ни к чему. ...дотащили тело да машины. Да, вот до этой самой «Тойоты», что стоит теперь грустная, брошенная у края дороги, моргает красным огоньком сигнализации. Сначала он включил кондиционер. «До района подбросить?» Участковый не решился ехать в машине, враз превратившейся в катафалк. «Да ладно...» пробормотал он и поёжился, словно от неведомо откуда налетевшего холода. «Сам доберусь...» Похороны были через два дня. Живот всё-таки лопнул. В морге. Санитары отмывали носилки от чёрной, зловонной жижи и ругались нехорошими словами. Он проветривал дом. Два дня держал открытыми все окна. Не закрывал даже на ночь. Благо - лето. Ленка выбросила всю посуду. Мыла стены и пол раствором хлорки. Таню привезли только на следующее лето. Мебель к тому времени успели заменить. А посуду Ленка привезла одноразовую - пластиковые стаканчики. Тарелки. Гнущиеся, а при нажатии - и ломающиеся пластиковые ножи и вилки. «А где тут посуду мыть? Водопровода нормального нет!» говорила она. Колодезную воду она не признавала. Разве что для полива огорода. «Здесь артезианская скважина нужна!» «А ты знаешь, сколько это стоит?» Дерево двери разбухло, дверь не поддавалась. Он взялся крепче за дверную ручку, упёрся ногами в порог - и резко рванул на себя. Дверь со скрежетом подалась, распахнулась - он еле удержал равновесие на скользком крыльце. Из темноты дома пахнуло затхлым, застоявшимся воздухом. На миг ему показалось, будто потянуло древесной гнилью. «Нет, нет! Не может быть! Я же с осени всё промазал, прокрасил. Олифа, антисептик... Нет, показалось...» Он переступил через порог. И минуту держал дверь открытой («чего боятся? всё равно дом промёрз»), чтобы ушёл, улетучился этот запах тлена. «Будто в гробу...» отчего-то мелькнула у него шальная, гадкая мысль. «Заткнись!» оборвал он сам себя. «Ничего себе, настроение новогоднее! Проветрить, подмести, протопить. И нечего тут!..» Что именно «тут» - он и сам не мог до конца понять. Только нехорошо было на душе. И воспоминания, прилипчивые, гадкие, неотступные, изводящие, терзающие душу воспоминания - к чему проснулись, к чему пришли они так невовремя? «Они всегда невовремя». Почему пришли они именно сейчас? Разве что... дом вызывает их? Дом приманивает их? Дом пробуждает эту чёртову, эту проклятую, эту живучую память? Темнота... Он щёлкнул тумблером на электрощитке. И повернул ручку выключателя. В коридоре загорелся свет. После зимнего сумрака огонь лампы в шестьдесят свечей (что казался обычно тусклым и бледным) вспыхнул ярко, ослепительно ярко - так что слёзы брызнули из глаз. «Ну и дурак!» Михаил отвернулся и зажмурился. «Чего уставился на лампу?» Кажется, воздух в дома стал свежее. Михаил закрыл дверь. И затопал, стряхивая с ботинок снег. - Да, уже жарко. Ты знаешь, сколько мне пришлось эти дрова таскать? Часа два, не меньше. Помнишь, я бревно пилил? Такое здоровое, метра полтора в длину. Тогда ещё пилу привёз, итальянскую. Ну ты помнишь, электрическую. Мы провод от самой розетки тянули, на улицу - с удлинителем метров пять получилось. Вот это самое бревно распиливать. Так я и его приволок, топориком - тюк, тюк... Ленк, представляешь - не берёт. Не берёт его топор! Бревно - как камень, даже щепки от него не отлетают. Так я его в коридоре бросил, у самой двери. Пусть оттаивает. С него, вроде. Лужа небольшая натекла - так я убрал. Зато в остальном - красота! Деревья все в снегу, там фонари у дороги - свет сюда с трудом, но доходит. И я ещё фонарь на крыльце включил. Не сад - новогодняя сказка! Всё искрится, переливается! Выйдешь на крыльцо - и везде огоньки разноцветные. Красота! Я полчаса стоял, промёрз весь, а уходить не хотелось. И ёлки у садовой дорожки - нарядные, лапы под ветром покачиваются. Прямо смотрел бы и смотрел. В городе... Да, ладно, заканчиваю. Когда у Танюсика утренник завтра заканчивается? В одиннадцать? Хорошо, понял. А потом? Подарки, песни... Ну да, как я и предполагал. Ну, ладно, это ещё полчаса. Потом домой, собираться... Ты сразу заберёшь? А собрания там всякие... Нет? Ну и здоро