голова была запрокинута на бок. Глаза потемнели и готовы были вытечь. Запах - тяжёлый, сладкий до приторности, липкий. Тошнотворный запах гниющей плоти пропитал дом. «Да я не буду здесь жить!» кричала Ленка. А Таня плакала. Он вызвал врачей - они отказались ехать. Участковый милиционер, правда, к вечеру добрался. Написал справку... Вдвоём они завернули труп в большой кусок полиэтиленовой плёнки, что приготовил отец когда-то для теплицы... Да вот же она, шапка! Надо только хорошенько её отряхнуть. Ещё не хватало - голову вымочить. В доме сразу не обсохнешь, так что и простуду подхватить - пара пустяков. А это ни к чему, ни к чему. ...дотащили тело да машины. Да, вот до этой самой «Тойоты», что стоит теперь грустная, брошенная у края дороги, моргает красным огоньком сигнализации. Сначала он включил кондиционер. «До района подбросить?» Участковый не решился ехать в машине, враз превратившейся в катафалк. «Да ладно...» пробормотал он и поёжился, словно от неведомо откуда налетевшего холода. «Сам доберусь...» Похороны были через два дня. Живот всё-таки лопнул. В морге. Санитары отмывали носилки от чёрной, зловонной жижи и ругались нехорошими словами. Он проветривал дом. Два дня держал открытыми все окна. Не закрывал даже на ночь. Благо - лето. Ленка выбросила всю посуду. Мыла стены и пол раствором хлорки. Таню привезли только на следующее лето. Мебель к тому времени успели заменить. А посуду Ленка привезла одноразовую - пластиковые стаканчики. Тарелки. Гнущиеся, а при нажатии - и ломающиеся пластиковые ножи и вилки. «А где тут посуду мыть? Водопровода нормального нет!» говорила она. Колодезную воду она не признавала. Разве что для полива огорода. «Здесь артезианская скважина нужна!» «А ты знаешь, сколько это стоит?» Дерево двери разбухло, дверь не поддавалась. Он взялся крепче за дверную ручку, упёрся ногами в порог - и резко рванул на себя. Дверь со скрежетом подалась, распахнулась - он еле удержал равновесие на скользком крыльце. Из темноты дома пахнуло затхлым, застоявшимся воздухом. На миг ему показалось, будто потянуло древесной гнилью. «Нет, нет! Не может быть! Я же с осени всё промазал, прокрасил. Олифа, антисептик... Нет, показалось...» Он переступил через порог. И минуту держал дверь открытой («чего боятся? всё равно дом промёрз»), чтобы ушёл, улетучился этот запах тлена. «Будто в гробу...» отчего-то мелькнула у него шальная, гадкая мысль. «Заткнись!» оборвал он сам себя. «Ничего себе, настроение новогоднее! Проветрить, подмести, протопить. И нечего тут!..» Что именно «тут» - он и сам не мог до конца понять. Только нехорошо было на душе. И воспоминания, прилипчивые, гадкие, неотступные, изводящие, терзающие душу воспоминания - к чему проснулись, к чему пришли они так невовремя? «Они всегда невовремя». Почему пришли они именно сейчас? Разве что... дом вызывает их? Дом приманивает их? Дом пробуждает эту чёртову, эту проклятую, эту живучую память? Темнота... Он щёлкнул тумблером на электрощитке. И повернул ручку выключателя. В коридоре загорелся свет. После зимнего сумрака огонь лампы в шестьдесят свечей (что казался обычно тусклым и бледным) вспыхнул ярко, ослепительно ярко - так что слёзы брызнули из глаз. «Ну и дурак!» Михаил отвернулся и зажмурился. «Чего уставился на лампу?» Кажется, воздух в дома стал свежее. Михаил закрыл дверь. И затопал, стряхивая с ботинок снег. - Да, уже жарко. Ты знаешь, сколько мне пришлось эти дрова таскать? Часа два, не меньше. Помнишь, я бревно пилил? Такое здоровое, метра полтора в длину. Тогда ещё пилу привёз, итальянскую. Ну ты помнишь, электрическую. Мы провод от самой розетки тянули, на улицу - с удлинителем метров пять получилось. Вот это самое бревно распиливать. Так я и его приволок, топориком - тюк, тюк... Ленк, представляешь - не берёт. Не берёт его топор! Бревно - как камень, даже щепки от него не отлетают. Так я его в коридоре бросил, у самой двери. Пусть оттаивает. С него, вроде. Лужа небольшая натекла - так я убрал. Зато в остальном - красота! Деревья все в снегу, там фонари у дороги - свет сюда с трудом, но доходит. И я ещё фонарь на крыльце включил. Не сад - новогодняя сказка! Всё искрится, переливается! Выйдешь на крыльцо - и везде огоньки разноцветные. Красота! Я полчаса стоял, промёрз весь, а уходить не хотелось. И ёлки у садовой дорожки - нарядные, лапы под ветром покачиваются. Прямо смотрел бы и смотрел. В городе... Да, ладно, заканчиваю. Когда у Танюсика утренник завтра заканчивается? В одиннадцать? Хорошо, понял. А потом? Подарки, песни... Ну да, как я и предполагал. Ну, ладно, это ещё полчаса. Потом домой, собираться... Ты сразу заберёшь? А собрания там всякие... Нет? Ну и здорово! Значит, вам собраться спокойно... В общем, я всё подготовлю. И в половине второго за вами заеду. Как это «времени мало»? Нет, лапуль, позже нельзя. Никак нельзя! Точно тебе говорю - дорога плохая, наледи, заносы. Темнеет... Знаешь, как рано темнеет? Ну вот, а ты говоришь - «позже». Никак нельзя позже, лапа, ну никак нельзя. Да, телевизор захвачу. Обязательно! И заеду... Запомнила, когда? Когда... Нет, не в два! Не в два! В половине второго! В половине... Запомнила? Точно? Правда? Ну, хорошо.... Говорю, что это очень хорошо! Всё, лапуля, всё. Поздно уже. И аккумулятор садится... У телефона. Что? Говорю, что у телефона садится аккумулятор. И надо спать. Поставить телефон на зарядку и спать. Мне вставать рано. И я устал сегодня. Топил печку, таскал дрова, дорожку расчищал от снега. Знаешь, сколько его здесь? Говорил уже? Ну вот, чистую правду сказал. Очень много снега. Весь вспотел. Рубашка солёная, насквозь потом пропиталась. Устал... Да, спать. Пойду спать. И тебе тоже. Спокойной ночи! И кисуле тоже. Самой маленькой и любимой папиной кисуле - спокойной ночи! Да, завтра позвоню. С самого утра. Как отъезжать буду - сразу позвоню. И никаких... Хорошо... Хорошо... Да, спать. Ну, пока! Он нажал на кнопку разъединения. Посмотрел на экран мобильного. Изображение батарейки - прозрачное. «Ещё минут на пять разговора» подумал он. И ещё вспомнил, что розеток в доме - от силы три. Или четыре... Нет, три. И все - на первом этаже. А спальня - на втором. Так что, если поставить на заряд... «Да и чёрт с ним!» И в самом деле, кому придёт в голову ночью звонить? «А будильник?» И правда, он не взял с собой будильник. Понадеялся на мобильный. «Ничего! Кажется, есть ещё в часах». Он снял часы. Нажал на кнопку установки будильника. Выставил на минуту вперёд. Дождался сигнала. Сигнал оказался тонким и противным, как писк комара. Но, кажется, вполне подходящим для того, чтобы разбудить не слишком крепко спящего. «Положу рядом с подушкой. И, если в одеяло не закутываться... Впрочем, какое там одеяло? Дом до конца не прогрелся, наледи на окнах не оттаяли. Надо в кладовке найти тулуп, бросить на постель. И залезть под него... Овчина - хорошо. Тепло...» Лампа в коридоре мигнула коротко, отрывисто. «Что это?» Свет её как будто потускнел. И в мутной желтизне его появился какой-то странный, коричневатый оттенок. Или даже - красноватый? Михаил встал с дивана. Вышел в коридор. Посмотрел на лампу... Она снова мигнула. На этот раз плавно - будто кто-то захотел нажать на скрытый, где-то на улице спрятанный выключатель («да это невозможно! я же сам проводку делал!»), и даже нажал на мгновение, но отчего-то передумал. И оставил свет включённым. «Этого ещё не хватало! Ветер провода раскачивает? Где-то контакт отходит?» Михаил из ящика с инструментами достал фонарь, мигнул пару раз для проверки, направив луч в самый тёмный угол («нет не сели батарейки, по счастью!»), набросил куртку и, повернув щеколду, открыл входную дверь. Дверь отворилась медленно (хоть для верности пришлось её слегка подтолкнуть плечом), нехотя, с тоскливым скрипом, который в ночной тишине показался оглушительно громким. И в плывущем свете качающегося под ветром фонаря показалось Михаилу, будто какая-то странная, угловатая, размытая тень метнулась за угол дома, словно и не перепрыгнув даже, а перелетев через высокий сугроб; перелетев неслышно, невесомо, на долю мгновения зависнув в воздухе. И беззвучный полупрыжок-полуполёт смутно видимой, быть может, лишь только почудившейся этой тени был настолько стремителен, отточено, хищно резок, что Михаил невольно отшатнулся назад, схватился за ручку двери и лишь с трудом удержался от вскрика. И минуту ещё Михаил собирался с духом, чтобы снова выйти на крыльцо. Вспомнив через минуту, что забыл выключить фонарик. Разрядится... «А, может, занавески откинуть, окно открыть и...» мелькнула у него мысль осторожная почти до малодушия. Фонарик выключил и положил осторожно (не греметь, что ли?) на пол. «Ну, вот ещё!» пристыдил он сам себя. «Что за глупость? Чего боятся? Кто там может быть? До посёлка расстояние большое, алкашам да бомжам здесь делать нечего - они дачи грабят, а сюда им добраться трудно. Конечно, мог быть какой-то бродяга... Да и чёрт с ним! Пошуметь можно, прикрикнуть на него... Или...» Михаил снова достал ящик с инструментами (тяжёлый, безразмерный, сбитый из толстых, суковатых досок - инструменты собирать начал ещё отец... так и достался ящик - в наследство). Покопался, выискивая... ну и грохот! Нашёл - топорик. Туристический, стальной, с прочной ручкой в резиновой оплётке, с остро отточенным лезвием, пока ещё скрытым серым чехлом из искусственной кожи. Михаил улыбнулся самодовольно (отчасти, с об