во! Значит, вам собраться спокойно... В общем, я всё подготовлю. И в половине второго за вами заеду. Как это «времени мало»? Нет, лапуль, позже нельзя. Никак нельзя! Точно тебе говорю - дорога плохая, наледи, заносы. Темнеет... Знаешь, как рано темнеет? Ну вот, а ты говоришь - «позже». Никак нельзя позже, лапа, ну никак нельзя. Да, телевизор захвачу. Обязательно! И заеду... Запомнила, когда? Когда... Нет, не в два! Не в два! В половине второго! В половине... Запомнила? Точно? Правда? Ну, хорошо.... Говорю, что это очень хорошо! Всё, лапуля, всё. Поздно уже. И аккумулятор садится... У телефона. Что? Говорю, что у телефона садится аккумулятор. И надо спать. Поставить телефон на зарядку и спать. Мне вставать рано. И я устал сегодня. Топил печку, таскал дрова, дорожку расчищал от снега. Знаешь, сколько его здесь? Говорил уже? Ну вот, чистую правду сказал. Очень много снега. Весь вспотел. Рубашка солёная, насквозь потом пропиталась. Устал... Да, спать. Пойду спать. И тебе тоже. Спокойной ночи! И кисуле тоже. Самой маленькой и любимой папиной кисуле - спокойной ночи! Да, завтра позвоню. С самого утра. Как отъезжать буду - сразу позвоню. И никаких... Хорошо... Хорошо... Да, спать. Ну, пока! Он нажал на кнопку разъединения. Посмотрел на экран мобильного. Изображение батарейки - прозрачное. «Ещё минут на пять разговора» подумал он. И ещё вспомнил, что розеток в доме - от силы три. Или четыре... Нет, три. И все - на первом этаже. А спальня - на втором. Так что, если поставить на заряд... «Да и чёрт с ним!» И в самом деле, кому придёт в голову ночью звонить? «А будильник?» И правда, он не взял с собой будильник. Понадеялся на мобильный. «Ничего! Кажется, есть ещё в часах». Он снял часы. Нажал на кнопку установки будильника. Выставил на минуту вперёд. Дождался сигнала. Сигнал оказался тонким и противным, как писк комара. Но, кажется, вполне подходящим для того, чтобы разбудить не слишком крепко спящего. «Положу рядом с подушкой. И, если в одеяло не закутываться... Впрочем, какое там одеяло? Дом до конца не прогрелся, наледи на окнах не оттаяли. Надо в кладовке найти тулуп, бросить на постель. И залезть под него... Овчина - хорошо. Тепло...» Лампа в коридоре мигнула коротко, отрывисто. «Что это?» Свет её как будто потускнел. И в мутной желтизне его появился какой-то странный, коричневатый оттенок. Или даже - красноватый? Михаил встал с дивана. Вышел в коридор. Посмотрел на лампу... Она снова мигнула. На этот раз плавно - будто кто-то захотел нажать на скрытый, где-то на улице спрятанный выключатель («да это невозможно! я же сам проводку делал!»), и даже нажал на мгновение, но отчего-то передумал. И оставил свет включённым. «Этого ещё не хватало! Ветер провода раскачивает? Где-то контакт отходит?» Михаил из ящика с инструментами достал фонарь, мигнул пару раз для проверки, направив луч в самый тёмный угол («нет не сели батарейки, по счастью!»), набросил куртку и, повернув щеколду, открыл входную дверь. Дверь отворилась медленно (хоть для верности пришлось её слегка подтолкнуть плечом), нехотя, с тоскливым скрипом, который в ночной тишине показался оглушительно громким. И в плывущем свете качающегося под ветром фонаря показалось Михаилу, будто какая-то странная, угловатая, размытая тень метнулась за угол дома, словно и не перепрыгнув даже, а перелетев через высокий сугроб; перелетев неслышно, невесомо, на долю мгновения зависнув в воздухе. И беззвучный полупрыжок-полуполёт смутно видимой, быть может, лишь только почудившейся этой тени был настолько стремителен, отточено, хищно резок, что Михаил невольно отшатнулся назад, схватился за ручку двери и лишь с трудом удержался от вскрика. И минуту ещё Михаил собирался с духом, чтобы снова выйти на крыльцо. Вспомнив через минуту, что забыл выключить фонарик. Разрядится... «А, может, занавески откинуть, окно открыть и...» мелькнула у него мысль осторожная почти до малодушия. Фонарик выключил и положил осторожно (не греметь, что ли?) на пол. «Ну, вот ещё!» пристыдил он сам себя. «Что за глупость? Чего боятся? Кто там может быть? До посёлка расстояние большое, алкашам да бомжам здесь делать нечего - они дачи грабят, а сюда им добраться трудно. Конечно, мог быть какой-то бродяга... Да и чёрт с ним! Пошуметь можно, прикрикнуть на него... Или...» Михаил снова достал ящик с инструментами (тяжёлый, безразмерный, сбитый из толстых, суковатых досок - инструменты собирать начал ещё отец... так и достался ящик - в наследство). Покопался, выискивая... ну и грохот! Нашёл - топорик. Туристический, стальной, с прочной ручкой в резиновой оплётке, с остро отточенным лезвием, пока ещё скрытым серым чехлом из искусственной кожи. Михаил улыбнулся самодовольно (отчасти, с облегчением - оружие!) и, словно примериваясь к весу, пару раз подбросил топорик в воздух, оба раза довольно ловко его поймав. Снял чехол с лезвия. Снова включил фонарик и, теперь уже быстро и решительно, вышел на крыльцо. Тишина. Спокойствие. Даже ветер стих, свет от крыльца шёл ровно и гладко, жёлтые круги-отсветы неподвижно лежали на снегу. Ни следов, ни движений. Тени заняли своё место, тени строго держались своих мест - ни одна не покидала своих пределов. Тени спали, спали крепко. «Чушь» решил Дмитрий. «Показалось... Ветер, ветка дёрнулась, или просто фантазия у меня разыгралась. Мало ли что? Чепуха!» Он направил луч фонаря на серебром блеснувшие провода. Повёл лучом от дома до столба у дороги. Провода, хоть и провисли немного, однако были совершенно целы. Без обрывов, без перехлёстов. И не настолько уж провисли, чтобы бояться замыканий. «Ну, если и есть где обрыв - так явно не у меня» решил Михаил и погасил фонарик. «Не по всей же трассе мне идти? В конце концов, если будет обрыв - вернусь в город. Время ещё есть...» Он попрыгал на крыльце, пытаясь согреть онемевшие от мороза ноги, и погрозил ночи кулаком: - А ну, кто здесь? Он взмахнул коротко и грозно блеснувшим с руках топориком и, то ли дурачась, то ли успокаивая себя (так и не вполне отошедшего от недавнего испуга), зверино зарычал. - Выходи, если кто здесь спрятался! Я тут хозяин! А вот топориком кого?! Откуда-то издалека долетел стихающий собачий лай. Еле слышный, не лай даже - слабое эхо его. И всё. Больше не было никаких звуков. Михаил постоял на крыльце ещё минуты две, словно дожидаясь ответа. Не дождался. Развернулся, вошёл в дом. И, уже закрывая дверь, услышал, как где-то рядом, близко, как будто даже у калитки, тихонько скрипнул снег. От осторожного шага. Ветер так не шумит. Михаил быстро захлопнул дверь и задвинул щеколду. И топорик засунул за пояс. «Всё, хватит!» Он зашёл в комнату, подошёл к окну. Встал боком, отодвинул слегка занавеску. Сквозь голубой отсвет намёрзшего инея фонарный свет с улицы едва проходил. Так что едва ли можно было что-нибудь рассмотреть. «А не глупость ли я делаю, что семью сюда тащу?» подумал Михаил. Он долго стоял в полной неподвижности, почти не дыша, прислушиваясь к звукам, долетавшим снаружи. Но - только изредка поскрипывали под морозом деревья, да шелестел сметаемый проснувшимся ветром с крыльца снег. Больше ничего. «Фантазия разыгралась» решил Михаил. «Я мог, конечно, погорячиться со встречей Нового года в этом доме. Не приспособлен он пока... Хотя, что сейчас, на ночь глядя, голову себе забивать? Завтра проснусь, ещё раз всё обдумаю - и решу. На свежую, так сказать, голову... Если она у меня будет свежей после ночёвки в таком холоде...» Михаил, демонстративно весело (кому, впрочем, демонстрировать? себе, что ли?) насвистывая самую легкомысленную из известных ему песен (какую - теперь уже трудно установить... много он знал легкомысленных...) заходил по комнате, иногда притопывая песне в такт. Потом накидал в печку заранее напиленных дров. Помешал угли кочергой, чтобы жарче было пламя, чтобы скорее огнём схватились дрова. С минуту смотрел на прыгающие жёлто-оранжевые языки. Дрова из бело-серых стали чёрно-красными, тепло волной прошло по комнате. Стало легко и спокойно. Михаил подключил к розетке зарядное устройство, воткнул штекер в разъём на телефоне. Экран телефона мигнул, засветился зелёным, уютным, тихим светом. Михаил положил телефон на кухонный столик. Экран погас. «Пора». Михаил задёрнул занавеску. Поправил - чтобы ровно висела. «Пора искать тулуп». Оконное стекло задрожало, коротко и тонко зазвенев. На этот раз уж точно - от налетевшей на сад ночной вьюги. Сколько длился сон - невозможно было понять. Сон был рваный, неровный, тревожный. Холод сжал тело в тугую, напряжённую пружину, болела голова. Обогреватель отчаянно шумел, вентилятор гонял по комнате горячий воздух, но помогало это мало - стены цепко держали холод, лёд на окне лишь едва оттаял, стекло всё так же закрыто было морозной, тускло блещущей слюдой. Михаил с головой закутался в тулуп. Дышал часто, ртом, пытаясь хоть так нагреть воздух под толстой овчиной. Под тулупом было тепло, но стоило высунуть наружу хотя бы кончик носа - сразу же прихватывало холодом, немела кожа. Потом дрожь пробирала и всё тело. Оттого и рвался, не складывался сон. Сначала была темнота, в которую проваливался Михаил на минуты, вновь выныривая в мёрзлую явь. Так лежал, подтянув колени к животу, наяву видя странные, размытые, туманные картины - не то обрывки воспоминаний, не то просто картины ночного полубреда. И, отчаянно пытаясь заснуть, снова нырял в дремотную те