легчением - оружие!) и, словно примериваясь к весу, пару раз подбросил топорик в воздух, оба раза довольно ловко его поймав. Снял чехол с лезвия. Снова включил фонарик и, теперь уже быстро и решительно, вышел на крыльцо. Тишина. Спокойствие. Даже ветер стих, свет от крыльца шёл ровно и гладко, жёлтые круги-отсветы неподвижно лежали на снегу. Ни следов, ни движений. Тени заняли своё место, тени строго держались своих мест - ни одна не покидала своих пределов. Тени спали, спали крепко. «Чушь» решил Дмитрий. «Показалось... Ветер, ветка дёрнулась, или просто фантазия у меня разыгралась. Мало ли что? Чепуха!» Он направил луч фонаря на серебром блеснувшие провода. Повёл лучом от дома до столба у дороги. Провода, хоть и провисли немного, однако были совершенно целы. Без обрывов, без перехлёстов. И не настолько уж провисли, чтобы бояться замыканий. «Ну, если и есть где обрыв - так явно не у меня» решил Михаил и погасил фонарик. «Не по всей же трассе мне идти? В конце концов, если будет обрыв - вернусь в город. Время ещё есть...» Он попрыгал на крыльце, пытаясь согреть онемевшие от мороза ноги, и погрозил ночи кулаком: - А ну, кто здесь? Он взмахнул коротко и грозно блеснувшим с руках топориком и, то ли дурачась, то ли успокаивая себя (так и не вполне отошедшего от недавнего испуга), зверино зарычал. - Выходи, если кто здесь спрятался! Я тут хозяин! А вот топориком кого?! Откуда-то издалека долетел стихающий собачий лай. Еле слышный, не лай даже - слабое эхо его. И всё. Больше не было никаких звуков. Михаил постоял на крыльце ещё минуты две, словно дожидаясь ответа. Не дождался. Развернулся, вошёл в дом. И, уже закрывая дверь, услышал, как где-то рядом, близко, как будто даже у калитки, тихонько скрипнул снег. От осторожного шага. Ветер так не шумит. Михаил быстро захлопнул дверь и задвинул щеколду. И топорик засунул за пояс. «Всё, хватит!» Он зашёл в комнату, подошёл к окну. Встал боком, отодвинул слегка занавеску. Сквозь голубой отсвет намёрзшего инея фонарный свет с улицы едва проходил. Так что едва ли можно было что-нибудь рассмотреть. «А не глупость ли я делаю, что семью сюда тащу?» подумал Михаил. Он долго стоял в полной неподвижности, почти не дыша, прислушиваясь к звукам, долетавшим снаружи. Но - только изредка поскрипывали под морозом деревья, да шелестел сметаемый проснувшимся ветром с крыльца снег. Больше ничего. «Фантазия разыгралась» решил Михаил. «Я мог, конечно, погорячиться со встречей Нового года в этом доме. Не приспособлен он пока... Хотя, что сейчас, на ночь глядя, голову себе забивать? Завтра проснусь, ещё раз всё обдумаю - и решу. На свежую, так сказать, голову... Если она у меня будет свежей после ночёвки в таком холоде...» Михаил, демонстративно весело (кому, впрочем, демонстрировать? себе, что ли?) насвистывая самую легкомысленную из известных ему песен (какую - теперь уже трудно установить... много он знал легкомысленных...) заходил по комнате, иногда притопывая песне в такт. Потом накидал в печку заранее напиленных дров. Помешал угли кочергой, чтобы жарче было пламя, чтобы скорее огнём схватились дрова. С минуту смотрел на прыгающие жёлто-оранжевые языки. Дрова из бело-серых стали чёрно-красными, тепло волной прошло по комнате. Стало легко и спокойно. Михаил подключил к розетке зарядное устройство, воткнул штекер в разъём на телефоне. Экран телефона мигнул, засветился зелёным, уютным, тихим светом. Михаил положил телефон на кухонный столик. Экран погас. «Пора». Михаил задёрнул занавеску. Поправил - чтобы ровно висела. «Пора искать тулуп». Оконное стекло задрожало, коротко и тонко зазвенев. На этот раз уж точно - от налетевшей на сад ночной вьюги. Сколько длился сон - невозможно было понять. Сон был рваный, неровный, тревожный. Холод сжал тело в тугую, напряжённую пружину, болела голова. Обогреватель отчаянно шумел, вентилятор гонял по комнате горячий воздух, но помогало это мало - стены цепко держали холод, лёд на окне лишь едва оттаял, стекло всё так же закрыто было морозной, тускло блещущей слюдой. Михаил с головой закутался в тулуп. Дышал часто, ртом, пытаясь хоть так нагреть воздух под толстой овчиной. Под тулупом было тепло, но стоило высунуть наружу хотя бы кончик носа - сразу же прихватывало холодом, немела кожа. Потом дрожь пробирала и всё тело. Оттого и рвался, не складывался сон. Сначала была темнота, в которую проваливался Михаил на минуты, вновь выныривая в мёрзлую явь. Так лежал, подтянув колени к животу, наяву видя странные, размытые, туманные картины - не то обрывки воспоминаний, не то просто картины ночного полубреда. И, отчаянно пытаясь заснуть, снова нырял в дремотную темноту, но сон не принимал его, и через считанные минуты темнота сна выталкивала его в темноту комнаты. А потом от холода копилась моча. Он заранее прихватил с собой обрезанную по горлышку пластиковую бутылочку (он и в доме, на первом этаже, ещё прошлым летом соорудил весьма недурную для бывшего заброшенного дома ванную комнату - с душем, обогревателем на полтора ватта и неплохим унитазом с пластиковым бачком... даже не забыл с осени залить в канализационную трубу антифриз, так что и в морозы туалет работал, хотя вода иногда проходила с трудом, но спускаться вниз, искать в темноте непросохшие ботинки... нет уж!). Искал он эту бутылочку в темноте, наощупь. Мочился, стараясь не разбрызгать капли, не обмочить пол. И снова забирался под тулуп, сворачивался калачиком. Пытался заснуть... И уже потерял счёт времени. Иногда ему казалось, что полночи уже прошло. В одну из попыток заснуть он прошёл сквозь сонную тьму. Прошёл насквозь - до света. И увидел дочь. Она стояла в середине алого круга, будто в середине разгорающегося костра, в жаровне, наполненной углями, готовыми вспыхнуть страшным, палящим, всепожирающим огнём. Он и во сне так явственно почувствовал нарастающий, кусающий кожу жар. Он побежал к дочери, он кинулся к ней, протягивая руки. Он застонал от боли и увидел как на пальцах его набухают, наливаются горячим соком страшные, бледно-жёлтые волдыри, лопаются - и на месте их наливаются тёмной, запекающейся кровью язвы ожогов. А дочь стоит, спокойно и неподвижно, посредине алого адского круга. Стоит, прижимая что-то (кажется, какую-то игрушку) к груди. Стоит и улыбается - легко, радостно, беззаботно. И только от ног её отходит струйками белый, плотный, тяжёлый, зловонный дым. «Папа» говорит она. И протягивает ему игрушку. Человечек. Тряпичный человечек. «Клоун» говорит дочь. «Таня» прошептал Михаил. И его губы во сне были резиновые, сами собой тянулись в гадком, мёртвом оскале. Они не слушались, слова едва проходили сквозь них. Они сохли от жара, покрывались трещинами. «Человечек...» Дочь улыбнулась. Человечек в её руках вспыхнул ярким, фосфорно-белым пламенем. «Забавный!» Дочь беззаботно смеялась, держа в протянутых руках горящую куклу. «Брось!» закричал Михаил. И из разодранных губ солёными струйками потекла кровь. Он отплёвывался и кричал... Сам уже не понимал, что именно. Кукла горела - и глаза его были прикованы к слепящему этому пламени. «Брось! Брось! Я! Не! Брось!» «Папа, здорово? Тебе холодно? Тебе было холодно? А сейчас уже нет! Правда, хорошая кукла?» Он отпрыгнул назад. Он снова прошёл сквозь темноту. И темнота отпустила его. Снова холод дома. Но в миг пробуждения он показался Михаилу обжигающим. Он отбросил тулуп и с минуту смотрел на свои руки, будто в темноте хотел увидеть проступившие ожоги. Он проводил пальцами по коже. Но поверхность кожи была ровной - без язв и волдырей. И только странная, едва ощутимая (но всё-таки ощутимая!), еле заметная, фантомная боль тянулась следом из страшного сна. Он лежал неподвижно, дышал ровно, пытаясь успокоить встревоженное, истерично колотящееся сердце. Сердце прыгало к самому горлу, будто хотело сбежать прочь. Напуганное сердце... «Бред» подумал Михаил. «Тут не только холодно - тут ещё и воздух плохой. Застоявшийся. Не проветрил... Хотя, как тут проветришь? И так еле натопил... Внизу-то тепло, там печка. А здесь - только обогреватель. Ему ещё сутки работать, пока можно будет под одеялом спать, а не так, по походному...» Он помахал руками, пытаясь согреться. Кровь побежала быстрее и отчаянный стук в груди как будто немного утих. «Ерунда... Ещё и не такой бред бывает... Быть может, ещё и дымоход надо почистить? Может, снизу угарный газ сочится и травит потихоньку? Опасно, конечно. Но ничего - здесь от окна сквозит. Явно чувствую - сквозит. Так что не угорю...» Лень, не хотелось спускаться вниз. Или что-то другое? Другое чувство? Он снова накрылся тулупом. Ещё раз заснуть? «А как там, внизу? Меня нет... Пустая комната, плита с кастрюлями, стол у окна, лавка, пара стульев... коридор... Тишина. Темно, всё время темнота. Кто в темноте...» Сон... нет, не сон - просто предсонный туман, тяжесть навалилась на голову. Ему самому такие мысли казались странными, но они почему-то упорно, неотвязно лезли в отяжелевшую, свинцом наливающуюся голову. «Кто там теперь? Никого. Я точно знаю, что никого. Дверь закрыта. Стены мои крепки... Пора спать, пора... Хороший сон. Или никакого. Просто лежать. Просто так. Никаких снов - ни хороших, ни плохих. Я вижу только темноту. Спокойную, тихую темноту. Завтра я никого сюда не повезу. Нет, не повезу». Он повернулся на правый бок. «Точно - никого не по