мноту, но сон не принимал его, и через считанные минуты темнота сна выталкивала его в темноту комнаты. А потом от холода копилась моча. Он заранее прихватил с собой обрезанную по горлышку пластиковую бутылочку (он и в доме, на первом этаже, ещё прошлым летом соорудил весьма недурную для бывшего заброшенного дома ванную комнату - с душем, обогревателем на полтора ватта и неплохим унитазом с пластиковым бачком... даже не забыл с осени залить в канализационную трубу антифриз, так что и в морозы туалет работал, хотя вода иногда проходила с трудом, но спускаться вниз, искать в темноте непросохшие ботинки... нет уж!). Искал он эту бутылочку в темноте, наощупь. Мочился, стараясь не разбрызгать капли, не обмочить пол. И снова забирался под тулуп, сворачивался калачиком. Пытался заснуть... И уже потерял счёт времени. Иногда ему казалось, что полночи уже прошло. В одну из попыток заснуть он прошёл сквозь сонную тьму. Прошёл насквозь - до света. И увидел дочь. Она стояла в середине алого круга, будто в середине разгорающегося костра, в жаровне, наполненной углями, готовыми вспыхнуть страшным, палящим, всепожирающим огнём. Он и во сне так явственно почувствовал нарастающий, кусающий кожу жар. Он побежал к дочери, он кинулся к ней, протягивая руки. Он застонал от боли и увидел как на пальцах его набухают, наливаются горячим соком страшные, бледно-жёлтые волдыри, лопаются - и на месте их наливаются тёмной, запекающейся кровью язвы ожогов. А дочь стоит, спокойно и неподвижно, посредине алого адского круга. Стоит, прижимая что-то (кажется, какую-то игрушку) к груди. Стоит и улыбается - легко, радостно, беззаботно. И только от ног её отходит струйками белый, плотный, тяжёлый, зловонный дым. «Папа» говорит она. И протягивает ему игрушку. Человечек. Тряпичный человечек. «Клоун» говорит дочь. «Таня» прошептал Михаил. И его губы во сне были резиновые, сами собой тянулись в гадком, мёртвом оскале. Они не слушались, слова едва проходили сквозь них. Они сохли от жара, покрывались трещинами. «Человечек...» Дочь улыбнулась. Человечек в её руках вспыхнул ярким, фосфорно-белым пламенем. «Забавный!» Дочь беззаботно смеялась, держа в протянутых руках горящую куклу. «Брось!» закричал Михаил. И из разодранных губ солёными струйками потекла кровь. Он отплёвывался и кричал... Сам уже не понимал, что именно. Кукла горела - и глаза его были прикованы к слепящему этому пламени. «Брось! Брось! Я! Не! Брось!» «Папа, здорово? Тебе холодно? Тебе было холодно? А сейчас уже нет! Правда, хорошая кукла?» Он отпрыгнул назад. Он снова прошёл сквозь темноту. И темнота отпустила его. Снова холод дома. Но в миг пробуждения он показался Михаилу обжигающим. Он отбросил тулуп и с минуту смотрел на свои руки, будто в темноте хотел увидеть проступившие ожоги. Он проводил пальцами по коже. Но поверхность кожи была ровной - без язв и волдырей. И только странная, едва ощутимая (но всё-таки ощутимая!), еле заметная, фантомная боль тянулась следом из страшного сна. Он лежал неподвижно, дышал ровно, пытаясь успокоить встревоженное, истерично колотящееся сердце. Сердце прыгало к самому горлу, будто хотело сбежать прочь. Напуганное сердце... «Бред» подумал Михаил. «Тут не только холодно - тут ещё и воздух плохой. Застоявшийся. Не проветрил... Хотя, как тут проветришь? И так еле натопил... Внизу-то тепло, там печка. А здесь - только обогреватель. Ему ещё сутки работать, пока можно будет под одеялом спать, а не так, по походному...» Он помахал руками, пытаясь согреться. Кровь побежала быстрее и отчаянный стук в груди как будто немного утих. «Ерунда... Ещё и не такой бред бывает... Быть может, ещё и дымоход надо почистить? Может, снизу угарный газ сочится и травит потихоньку? Опасно, конечно. Но ничего - здесь от окна сквозит. Явно чувствую - сквозит. Так что не угорю...» Лень, не хотелось спускаться вниз. Или что-то другое? Другое чувство? Он снова накрылся тулупом. Ещё раз заснуть? «А как там, внизу? Меня нет... Пустая комната, плита с кастрюлями, стол у окна, лавка, пара стульев... коридор... Тишина. Темно, всё время темнота. Кто в темноте...» Сон... нет, не сон - просто предсонный туман, тяжесть навалилась на голову. Ему самому такие мысли казались странными, но они почему-то упорно, неотвязно лезли в отяжелевшую, свинцом наливающуюся голову. «Кто там теперь? Никого. Я точно знаю, что никого. Дверь закрыта. Стены мои крепки... Пора спать, пора... Хороший сон. Или никакого. Просто лежать. Просто так. Никаких снов - ни хороших, ни плохих. Я вижу только темноту. Спокойную, тихую темноту. Завтра я никого сюда не повезу. Нет, не повезу». Он повернулся на правый бок. «Точно - никого не повезу. Я так решил. Это же глупость - семью сюда тащить. Холодно, газа в баллоне почти не осталось. А если ещё и впрямь провода ветер оборвёт? Под новый год никаких ремонтников сюда не заманишь. Этак и чай не согреть, и... И что ещё? Метель... Дороги завалит... Не выехать... Нет, назад. Назад. Переночую - и утром в Москву. Там встретить... сон... пора спать...» И тут, сквозь подобравшийся было сон, услышал он тихий, но явственно долетевший и ясностью своей особенно пугающий звук. Звук, которого не должно было быть здесь, сейчас, в этом месте, в это время. В этом доме, где лишь один человек. Один человек - он, Михаил. Он, который лежит здесь, в спальне, на втором этаже. Только он один! Там, внизу, в отсутствие его, Михаила, в отсутствие его глаз, его сознания - там произошло нечто... Там появилось... Такого не бывает! Даже сны такие приходят редко. Появился, родился, пришёл странный, немыслимый, невозможный! Скрип лестницы. Старой деревянной лестницы. Лестницы на второй этаж. Лестницы в этом, в этом самом доме! Ступенька скрипнула где-то внизу. Кажется, первая или вторая по счёту. И ещё раз тихо, но так отчётливо скрипнула ступенька. Похоже, следующая по счёту. Кто-то шёл по лестнице. Кто-то поднимался наверх. «Господи!» Это пробуждение от полусна было куда страшнее предыдущего. Это, похоже, был не сонный бред. «Не с ума же я сошёл?» Он открыл глаза. Лёг на спину. Смотрел в едва различимый во тьме потолок и слушал. Он лежал - мертвецом, с остановившимся дыханием (или ему лишь казалось, что оно остановилось... он не чувствовал себя, своё тело... даже сознание умирало - мёртвым покрывалом, полусгнившим саваном, пропитанным трупной жижей, сочащейся из гниющего мяса, зелёной жижей...). Неподвижно - нельзя шевелиться! Спальня становится склепом - и потолок опускается. Опускается крышкой, с покатыми краями, тяжёлой крышкой. Всё ниже и ниже, к самой голове, к глазам, так что дерево его, будто дерево гроба. И кажется, что вот-вот начнётся - непоправимое, что совсем уже близок миг, когда откуда-то сверху посыпятся, ударят по дереву плотные комки смёрзшейся зимней земли, и удушье начнёт сдавливать грудь, и в стыки между досками просыплется серая кладбищенская пыль. Звуки, нарастающие, теперь уже хорошо слышные, шли из-за стены, из-за неплотно закрытой двери. Скрипы ступеней... «Сколько ступенек? Сколько их всего? Кажется, восемь... Не больше десяти. Никак не больше. Господи, кто это? Кто забрался в дом? И как? Дверь же закрыта!» Некто, шагавший к его двери (Михаил отчего-то не сомневался, что этот некто шёл именно к нему... а ведь куда ещё идти? ведь на втором этаже - только спальня, а в спальне...) остановился. Кажется, почти у самой двери. Михаил лежал неподвижно, стараясь дышать тихо, неслышно. Ему казалось, что стоит издать хоть какой-нибудь звук, стоит одним лишь неосторожным движением спугнуть тишину - и кошмар станет пойдёт по нарастающей, станет неуправляемым, и тогда случится такое... И тогда... Откроется дверь? Слышно дыхание... Этого... Кого? Кто стоит у двери? Как же он залез в дом? Если бы ломал дверь - было бы слышно. «Сон неглубок, чуток. Я бы от шороха проснулся... да вот и проснулся - от едва слышного скрипа». Тогда - как? Залез через окно... Нет. Оконные рамы смёрзлись, окно так просто не открыть. Был бы грохот, звон... Если разбить стекло - тем более. И тогда потянуло бы таким холодом! Нет... «А, может...» Во рту пересохло. Дыхание сбилось и Михаил, против воли, с трудом проталкивая воздух сквозь сжавшуюся гортань. «А, может, он уже был в доме? Заранее пролез или даже жил здесь. Его сообщник сбежал, эту тень я видел у сугроба... А этот - остался. Он знает, что я здесь... Хозяин здесь. Глухое место...» Захотелось кричать. Дрожь, крупная дрожь пошла по телу. Да, закричать! Вскочить, прыгнуть в окно... Бежать, бежать прочь... «Глухое место... Никто не поможет...» Бежать! Вот ведь... «Он убьёт меня!» Деньги, ключи от машины... Куда бежать? Холод, снега кругом. За забором - кусты, замёрзшие, в мертвом инее. Дальше - белое поле. И лес. Смерть. Медленная смерть от холода. Нужно что-то придумать. Нужно... Некто за стеной сделал шаг - скрипнула половица, ещё одна. Он уже у самой двери, дальше некуда идти. Некуда - только взяться за ручку двери. Даже не надо поворачивать её - только взяться, слегка толкнуть дверь. Михаил повернул голову. Проклятая дверь, проклятая чёрная щель между приоткрытой дверью и порогом. Кажется, будто чья-то тень уже проникла в комнату. Дверь будто магнитом тянет взгляд - не хочется смотреть, страшно, но не отвести глаза, не отвести, будто от пропасти. И кажется, что щель, тёмный провал - растёт, растёт, на миллиметры, на сантиметры. Растёт, растёт!