«Нет, нет... Мне кажется. Просто нет света, одни тени вокруг. Вокруг - только ночь. Мне кажется. Сон мой сломан, сон не покидает меня. А если просто ущипнуть...» Михаил протянул руку - к двери, навстречу тёмному гостю. И с нескрываемым, неодолимым уже ужасом услышал (так близко, близко - будто уже у самой шеи, у затылка, у головы - рядом!) свистящее, тяжёлое, смрадом пахнувшее дыхание. «Не сон!» Разум, окружённое ночным сумраком, слабеющее «Я» забилось в истерике, застучало ватными кулачками в стенки черепа: «Беги! Беги! Спаси меня! Ради бога! Ради себя! Спаси меня! Я прошу, я умоляю - беги!» Михаил, уже не владея собой, не видя ничего, кроме ползущей ему навстречу из дверного проёма длинной, извивающейся, будто узкими щупальцами расползающейся тени - вылетел из кровати, будто выброшенный распрямившейся пружиной, кинулся к тумбочке, на которой оставил он спасительный свой топорик и, схватив его (для чего-то, будто щит, прижав к груди), отпрыгнул назад, к окну, ладонью заколотил по зазвеневшему стеклу. И понял, что нелегко это, не столько физически трудно, сколько психологически нелегко - нелегко решиться на быстрый, резкий удар по стеклу. «Да я же руку себе в кровь порежу!» Он отступил на полшага от окна, размахнулся, ударил наотмашь топориком по стеклу. Стекло с тяжким скрежетом медленно, будто нехотя пошло трещинами. И тут... Михаил услышал, как этот некто, этот страшный некто, стоявший за дверью некто, почти добравшийся до него некто - отступил, кажется, даже споткнулся и кубарем бросился вниз по лестнице. «Он...» Ещё не веря своей удаче или, быть может, собственной силе Михаил тихо подошёл к двери. Прислушался и... «Он испугался! Он боится! Он боится меня!» Ему стало противно от собственной слабости. От неожиданно взявшего верх над ним страха. «И чего это я? Быть может, действительно это какой-то бродяга. Жалкий, спившийся, слабый, мерзкий бродяга. Он залез в дом... Наверное, перед самым моим приездом. Подумал, должно быть, что я заснул и полез на второй этаж. Захотел, гад, в вещах моих покопаться... Ну, точно! Портмоне-то я внизу не оставил. Я умный! Умный! Он внизу ничего подходящего не нашёл... Господи, хорошо, если телефон не стащил! Ну да, решил добраться до денег. Ограбить сонного. И полез наверх. Услышал шум, понял, что я проснулся - и вниз, вниз! Тварь трусливая... Но вот...» Хорошо, он сбежал вниз. Но куда после этого делся? Куда скрылся? Где спрятался? Не слышно шума открываемой двери. Не тянет снизу холодом. Не слышно вообще никаких звуков. Тишина. Полная тишина. Будто этот самый бродяга... Растворился в воздухе? Или почудился? Да нет - скрипы, шорохи, звуки шагов... Дыхание! Всё это было слышно так явно, так чётко. Разве таким бывает сон? Нет, он был здесь. Стоял возле самой двери. Быть может, даже держался за ручку. Стоял, готовился войти. А теперь - где он? «Он в доме. Он всё ещё в доме. Он почему-то не сбежал. Не ушёл... Что это? Почему так? Стало быть... Не так уж сильно он меня и боится? Или он знает какое-то место в доме, где можно спрятаться... хорошо спрятаться? Ну да, ведь я же не видел его, хотя весь вечер ходил по дому... таскал дрова... искал инструменты... одежду на вешалку. Две комнаты на первом этаже всего. Две комнаты и ванная... она же туалет. Везде я был, везде ходил, всё смотрел... Где он прятался? Где? Места такого нет... Не призрак же он, в самом деле. И где он спрятался сейчас? Почему он не уходит? Чего выжидает? Или он ждёт, пока я спущусь вниз, чтобы...» Михаил потянул дверную ручку на себя. Дверь открылась - и никого за ней. Он прислушался - тишина внизу. «...чтобы напасть?» Он переступил порог. Потряс топориком, будто заранее угрожая таинственному гостю. И крикнул: - Эй! Я тебя видел! Я знаю, что ты в доме! Ты не спрячешься - здесь негде прятаться! Я здесь каждый уголок, каждый закуток знаю. Ты напрасно думаешь, что сможешь где-нибудь отсидеться. У меня оружие... «И нечего отмалчиваться!» - ...В случае чего - башку разнесу! В клочья! Так что выходи... Слышишь? Я спускаюсь! Я иду вниз. Иду медленно. И ты выходи - медленно... «Имеешь право хранить молчание...» отчего-то припомнил слышанную много раз фразу Михаил. И тут же слегка хлопнул себя ладонью по затылку, чтобы отогнать глупые мысли. И начал медленно, боком, ступенька за ступенькой - спускаться по лестнице. - Я иду вниз. И ты выходи. Спокойно расстанемся. Тихо. Без шума. Если взял мобильный - верни на место. И я всё тебе прощу. Уходишь без проблем. Обещаю! Открываю дверь - и ты уходишь. Я о тебе забуду... Последняя ступенька. «Их восемь! Не десять, не девять - восемь. Теперь буду знать...» - Я внизу! Выходи! Тишина. Некто (неведомо кто - бродяга, вор, маньяк-убийца, просто ненароком забредший в заброшенный дом странник) - исчез. Но был же, был! Михаил, стоят боком к стене («тоже ведь насмотрелся... где-то...») толкнул дверь в одну из комнат. Ту, что ближе к лестнице. И, выждав секунду, заглянул туда. Никого. Михаил зашёл в комнату. Щёлкнул выключателем... И прежний, едва ушедший страх снова холодной иглой кольнул сердце. Свет не включился! «Что? Этот гад до щитка добрался?» Михаил вышел в коридор. Подошёл к электрощитку. И тут понял, почему тишина в доме была такой полной - щиток, обычно гудевший от проходившего через него тока, теперь молчал. И красный огонёк (индикатор включения) - погас. Михаил протянул руку, нащупал тумблер («он повёрнут... включён... и пробки не выбило...»), повернул его, ещё раз повернул. Ничего. «Господи!» И тут он понял... вспомнил... осознал - обогреватель! Там, наверху, в спальне! Он молчал. Он тоже молчал. «Когда?» На каком-то отрезке, на каком-то прыжке в сон, в каком-то забытье, когда-то он замолчал. Затих вентилятор и... И потому были так хорошо слышны скрипы! И дыхание! «А я не заметил! Не заметил!» Этот гад обесточил дом! «А, может, ветер? Всё-таки оборвал провода?» Но ему казалось... Нет, он почему-то был уверен, что этот гад, именно этот невидимый, где-то прячущийся гад обесточил дом. Как? Обрезал провода у щитка, вырвал пробки... Да не всё ли равно? Зачем? Зачем бродяге, грабителю, вору... «Постой... Нет, можно и это объяснить. Он видел меня... Понял, что я буду ночевать в доме. Допустим, хотел незаметно ограбить, убежать... И решил, что в доме может быть сигнализация... А вдруг? Мало ли... И оборвал...» Михаил понял, что получается всё как-то слишком сложно. Слишком сложно для простого грабителя. Прятаться в доме, рвать провода, лезть наверх, бежать вниз, снова прятаться... «Не проще ли ему было открыть дверь и уйти... Да где же он?» Михаил с теми же предосторожностями заглянул в ванную. И там - никого. Ванна (пластиковая, квадратная) слишком мала, вплотную прижата к полу. «Нет, под ней уж точно не спрячешься». Остаётся только одна комната. Там плита, печка, диван, стол у окна, лавка, стулья, старый сервант... «Разве что там...» Михаил взял наизготовку топор. В комнату зашёл на полусогнутых ногах, будто готовясь к прыжку. Стоял с минуту, уставясь в стену. Почему-то было трудно, очень трудно повернуться к окну. И когда, пересилив себя, пересилив странную эту, неведомо откуда взявшуюся боязнь - посмотрел он в глубину комнаты, в сторону окна, туда, углом сходились стены эркера, то увидел... тень, фигуру, смутно... будто тень становилась плотнее, плотнее, и яснее были её очертания... Кто-то сидел за столом! У окна... «Вот так, как и он...» Нет! Не может быть! «Я же вернулся... я же отвёз тебя...» Он сидел окна. Так как прежде. Такой же как прежде - прямая спина. Только голова упала на бок. Неподвижный. Немой. И, кажется, в лунном свете был виден блеск широко открытых глаз. Ещё не потемневших глаз. «Небо очистилось... луна вышла». В комнате и без света светло. Он ничего не скажет... Должно быть.... Он будет так сидеть - мёртвое тело, умерший, покинутая душа. Холоден. Он не позовёт. «Почему ты здесь?» Быть может, это он, умерший, но какой-то частью своей, быть может - лишь только бесплотным призраком живущий в старом своём, любимом своём доме, шёл по лестнице, пробирался наверх, к нему - увидеть, встретиться, сказать что-то... «Но почему скрипела лестница? Его тело - в могиле. Я сам хоронил его. Я же был на кладбище, я видел, как гроб опускали в яму. Глубокую яму. Могильщики постарались на совесть, там было метра два с половиной в глубину, так что последний из кладбищенских рабочих вылезал из ямы, схватившись за ручку протянутой ему сверху лопаты. Два с половиной метра, не меньше. Земли - тяжёлой, глинистой. Не выбраться... Если он смог вернуться назад...» Топорик с грохотом выпал из ослабевшей руки. Ладони онемели и стали ватными. Правая рука, та, что сжимала топор - так и осталась вытянутой вперёд. Но теперь уже с разжатыми пальцами. Так нелепо, нелепо... - Папа? Это... «Призрак - невесом. Ступеньки не могут скрипеть под его ногами. У него нет ног, нет тела. Только то, что сохранила память... Но в действительности... Его нет. Он только кажется. Чудится. Видится - больным глазам, больному сознанию. Неровный, рваный сон измотал меня, отнял у меня последние силы. Я стал бредить... Сначала - странные, страшные сновидения, бред. Потом - я стал грезить и наяву. Сон не покинул меня... Быть может, я успел сойти с ума. Или заболеть... У меня жар...» Ему показалось, будто призрак у окна пошевелился. Будто шевельнул плечом, с трудом преодолевая сковавшую его недвижность смерти. - Что тебе? Папа, я здесь... Прежний, вроде бы уже ушедший когда-то,