Л.А.»
Рука у Альвареса действительно очень сильно болела и совсем не двигалась, а опухоль, которая начиналась от самой плечевой кости, с каждым днём ползла всё ниже и уже почти касалась большого пальца. Жаль, конечно, но в глубине души Рикардо был благодарен за то, что вообще остался жив после таких побоев. Он по привычке ещё раз перечитал письмо, пожал плечами и начал методично втаптывать его в грязь на полу своей камеры, продолжая делать это до тех пор, пока чернила не смешались с вонючей жижей, и слова, написанные ими, не слились в одно неряшливое пятно. Потом он рухнул на тряпьё, служащее ему кроватью, и забылся пустым болезненным сном. Кто знает, что ему снилось? Скорее всего, зажившая рука, которой он перерезал горло тем, из-за кого он здесь оказался, а, может быть, покойный Бенитес, зовущий его на тот свет. В любом случае, когда он проснулся, он уже ничего не помнил.
Пытки продолжались и следующие несколько дней, и на их фоне просьба медсестры беречь руку выглядела смешной и даже издевательской. Альварес стойко терпел побои и по привычке молчал и стискивал зубы, хотя, он и сам чувствовал, что его геройское сопротивление долго не продлится. Всё чаще он начинал путать день с ночью, всё реже удавалось ему найти покой во сне, всё сильнее он вздрагивал от любого, даже самого незначительного, шороха и всё больше боялся шагов надсмотрщика за своей дверью. Письма соратников уже не приносили ему ничего, кроме горькой зависти к тем, кто писал их, находясь сейчас на свободе. Все эти послания он уже почти не читал. Он лишь проклинал весь мир и тот день, когда решился променять свою безбедную жизнь вольного бандита на призрачные мечты о свободе, справедливости и власти. Нет, он не будет читать письма от тех, кто при первой же опасности разбежался по пустыне, как трусливые суслики, оставляя за собой след из вонючих экскрементов. Он порвёт их все! Все, кроме одного.
«Уважаемый Сеньор Альварес! Прошу вас извинить меня за очередное беспокойство. Я ни в ком случае не хочу показаться легкомысленной, или даже навязчивой девушкой. Поверьте мне, я совсем не такая. Я решила ещё раз написать вам, потому что никак не могу перестать думать о вас. Когда вы лежали передо мной на полу, забывшись от нечеловеческой боли, которую вам приходилось испытывать, я подумала, что теперь ваша жизнь в моих руках, и я ни в коем случае не позволю вам умереть. Я не могу сейчас быть рядом с вами, но я знаю, кто может вам помочь. Сеньор, я прошу вас прямо сейчас вознести молитвы Пресвятой Деве Марии, которая видит всё, что происходит в этом мире и дарит утешение тем, кто в этом особенно нуждается. Она, как и я, не оставит вас в эту трудную минуту, и утолит вашу боль, какой бы сильной она ни была. И ещё, пожалуйста, помолитесь Святому Архангелу Рафаэлю, исцелителю. Поверьте мне, если вы искренне обратитесь к нему, вы обязательно будете услышаны. Я уже ходила в церковь несколько раз и просила Деву Марию и всех святых даровать вам утешение. Я уверена, что Она исполнит мою просьбу, и вам вскоре станет легче, но вы и сами должны обратиться к Той, чей Сын отдал свою жизнь за все грехи человеческие. Прошу вас, сделайте это ради тех, кому вы не безразличны. Остаюсь преданной вам,
Л.А.»
Рикардо криво усмехнулся и скомкал письмо. Он и не собирался тратить своё время на пустые молитвы, которые были способны утешить разве что ребёнка, или такую тупую курицу, как эта медсестричка. Если бы она знала, какие грехи он носит в своей душе, она бы пела совсем по-другому. Некоторое время он сидел неподвижно, как бы вспоминая что-то, а потом привычным движением левой руки сунул письмо в грязь и долго и с наслаждением топтал его. Ну что эта Л. А. может знать о страдании? Как может она почувствовать этот океан отчаяния и боли, в котором он тонул уже несколько недель, а, может, и месяцев. Она глупа, да, непроходимо глупа, а он скоро умрёт, и его тело бросят в пустыне на съедение стервятникам. Он ухмыльнулся ещё раз и опустился на корточки возле растерзанного письма. Скоро принесут ужин, а, может быть, обед. А, может быть, и не принесут, и он, наконец, умрёт с голоду в луже этой грязи, растворившей в себе теперь уже никому не нужные слова. Рикардо прикрыл глаза, но грязь никуда не делась.
Следующее письмо пришло ровно через семь дней. Это была смена Серхио, довольно молодого надзирателя, который был «своим человеком» в тюрьме. Он частенько приносил Альваресу лишнюю порцию еды и воды и заметно нервничал, передавая их. За пособничество революционерам можно было запросто получить пулю в лоб прямо на тюремном дворе, без какого-либо суда и приговора. Рикардо презирал Серхио за это малодушие, но, в то же самое время, ждал его прихода, надеясь, что когда-нибудь он принесёт что-то более существенное, чем ломоть заскорузлого хлеба и кружку протухшей воды. В этот раз парень боялся сильнее обычного.