— Как он?
— Плохо. — Она посветила ярким фонариком в каждый глаз. — Есть какая-то мозговая активность: он делает несколько вдохов самостоятельно, но основную работу за него выполняет аппарат ИВЛ. Трудно сказать, есть ли там кто-то «дома».
— Когда мы это поймём?
— В полнолуние? — пожала плечами Джина.
— Ой… — Я попыталась представить, как стою здесь с ружьём на плече, то опуская, то поднимая его, следующие шесть ночей. Так я себе заработаю горб.
— По крайней мере, кровоизлияние в мозг, похоже, остановилось.
— А почему ему пришлось ампутировать ногу?
— Конечности оборотней чертовски сложно приживить обратно. Их дурацкая способность к заживлению… Это всё равно что работать с суперклеем и приклеивать пальцы вместо детали проекта. Приставляешь конечность — она прирастает, но ни один кровеносный сосуд внутри не соединяется с другими, потом начинается инфекция, и она просто отваливается, — объяснила Джина; её голос затих, когда она наклонилась, прислушиваясь к его дыханию. — Одно дело, если пациент в сознании и может себя контролировать, замедлить процесс. Совсем другое — если он без сознания и в шоке.
Я подождала, пока она вытащит стетоскоп из ушей, чтобы задать вопрос:
— Подожди. Я запуталась. Почему он просто не залечил себя на месте происшествия?
— Травма мозга… Думаю, это помешало. Неожиданность, затем повреждение — кто знает? — Она показала на свою голову, затем повесила стетоскоп на стойку для капельницы. — К тому же он старый.
— Он не выглядит таким уж старым. — Да, ему было лет шестьдесят, но это уже не так много в наши дни. Чёрт, в Окружной были целые отделения, заполненные людьми старше семидесяти двух.
— Эди, он самый старый оборотень, которого я видела живым, — она сняла с себя экипировку и вышла наружу. Я отступила назад и прислонилась к дверному косяку. Левая рука уже ныла от того, что я держала ружьё в полуподнятом положении.
— Сколько ему лет?
— Пятьдесят восемь.
— Моей маме пятьдесят восемь. Пятьдесят восемь — это новые двадцать.
Джина фыркнула, и это было приятно — значит, у неё ещё осталось чувство юмора.
— Оборотни с возрастом изнашиваются. Метаболические процессы, необходимые для их превращений, — это непросто, всегда перегрет. Они живут по «собачьим годам». Наш «Нет данных» намного старше, чем обычно доживают такие, как он.
— О! Это напомнило мне — Мясник велела передать тебе, что его зовут Карл Уинтер.
За моей спиной я услышала, как Джина всхлипнула.
— Неудивительно, что он кажется мне знакомым. Чёрт.
— Почему? Что?
— Он — король оборотней.
ГЛАВА 9
— А я тогда Щелкунчик, — сказала я. Позади меня воцарилось молчание. — Алло, Джина, это была шутка…
Джина простонала:
— Он не просто вожак стаи оборотней — он единственный вожак в этом городе. Сам он называет это «коалицией», но демократией там и не пахнет. — Она вытащила медицинскую карту, заведенную врачом при его поступлении вчера.
— Откуда ты знаешь?
— Я же ветеринар для оборотней. Конечно, я знаю. Теперь мне приходится перепроверять вообще всё. — Она принялась лихорадочно листать карту, вчитываясь в записи.
В моей прошлой сестринской практике как-то довелось ухаживать за родственником сенатора — этот факт пациент умудрялся вставлять в абсолютно любой разговор. Ничто так не вселяет ужас в сотрудников больницы, как угроза суда от человека, у которого реально есть под рукой юристы.
— Но ведь этот парень идет под грифом «Нет данных», верно? Так что никто ничего не узнает.
— Даю сорок восемь часов. Вожак стаи «Глубокие снега» не может просто так бесследно исчезнуть…
— Ладно тебе, ты его медсестра всего минут сорок пять. Думаю, пока ты в безопасности.
— Казалось бы, да, но я очень дорожу своей лицензией. Погоди секунду.
Пока Джина перепроверяла свою работу, я молча наблюдала за тем, как дышит Уинтер: подъемы его грудной клетки в точности совпадали с линией на экране аппарата ИВЛ.
— Ладно. Вроде бы всё заполнено по форме, — сказала наконец Джина. — Менять ничего не нужно.
— Отлично. Мне можно уже выйти?
— Да, думаю, так будет лучше. — Она оторвалась от карты и, прищурившись, посмотрела на палату, словно заглядывая в наше будущее. — Могу поспорить на деньги, что уже через сутки у его дверей выставят охрану.
— Тем хуже для тебя, ведь я слишком умна, чтобы спорить против очевидного. К тому же, я на мели.
Я вышла из палаты. Джина заблокировала дверь и включила трансляцию с камер. Теперь мы могли видеть на мониторе все, что происходит в палате, и даже слышать, как выяснилось чуть позже, когда раздался писк помпы, предупреждающий, что лекарство на исходе, оставаясь при этом в полной безопасности снаружи.