И всё же это было Рождество. А в травматологии, по самой её специфике, всегда происходило что-то трагическое. Посетителей можно было попросить вести себя потише, но выставить их всех за дверь было практически невозможно.
Я направилась по коридору к палате своего подопечного. И ничуть не удивилась, когда мой внутренний эхолокатор, настроенный на самых громких посетителей, привел меня прямиком к нужной двери. Ну конечно, ведь я была на подмене.
Дежурной медсестре «с другого этажа» всегда достается одно из трех: либо самые легкие пациенты, потому что тебе не доверяют; либо самые тяжелые, потому что всем плевать, если ты пойдешь ко дну; либо те, у кого самые невыносимые родственники, потому что местный персонал уже просто не в силах с ними нянчиться. Я остановилась в дверях назначенной мне палаты и заглянула внутрь.
На всех стойках для капельниц висели четки. В палате набилась целая латиноамериканская семья, но больше всего шума исходило от пожилой женщины, которая плакала и причитала знакомый припев: «За что, Господи, за что?». В этой больнице абсолютно все хотели получить ответы от Бога, но Его никогда не оказывалось рядом, чтобы эти ответы дать. При моем появлении она подняла голову, и я заметила, что из-за слез и слишком рьяного утирания лица платком у нее начисто стерлась одна из нарисованных бровей. Рядом с ней мерил шагами комнату пожилой мужчина, а у изголовья кровати стояла молодая девушка и гладила моего пациента по щеке. Медсестра, которую я сменяла, стояла напротив нее и настраивала инфузионную помпу.
— Здравствуйте, — я постучала по косяку, и медсестра вышла ко мне в коридор.
Свой отчет она сдала коротко и абсолютно безэмоционально. «Всё видела, всё умею» — таков был негласный девиз любой медсестры из реанимации травмы. Синдром невинного свидетеля. Разборки уличных банд. Огнестрельное ранение в позвоночник. На данный момент полный паралич, и по мере нарастания отека чувствительность продолжает падать. Пациент на вазопрессорах для искусственного поддержания средних показателей давления.
Травма от выстрела, кавитационный след от пули или последующий отек сотворили с его позвоночником страшные вещи. Он уже потерял способность двигаться, и по мере прогрессирования травмы способность чувствовать ускользала от него — сантиметр за сантиметром. Мы вместе с медсестрой проверили настройки капельниц и провели пальцами по его боку. Нащупав место, где чувствительность окончательно пропадала, мы поставили еще одну точку фиолетовым маркером, будто превращали его в бумажную куклу для игры «соедини точки», добавляя точку за точкой. Причитания на испанском за спиной не прекращались ни на секунду.
Воспользовавшись тем, что прежняя медсестра ушла, я тоже покинула палату. Мне нужно было подтвердить прием смены на компьютере в коридоре, а заодно полистать историю болезни и текущие записи врачей.
По правде говоря, я просто пряталась.
В медколледже у нас были лекции по культурным различиям, но там нас учили не столько понимать другие традиции, сколько просто «Быть Вежливыми» с людьми иных верований. Эта часть обучения зашла мне так хорошо, что теперь я могла «Быть Вежливой» даже с вампирами, так что со здешней ситуацией я уж точно должна была справиться. А часть меня всё никак не могла забыть тот позорный случай: я спросила у пациента, не frijoles (фасоль) ли он, вместо нормального «frio» (холодно).
Я какое-то время изучала медицинскую карту, стараясь сохранять максимально официальный вид, и узнала то, что в общем-то уже понимала: на койке лежал Хавьер Родригес, мужчина, восемнадцать лет. И это была последняя ночь в его жизни, когда он еще хоть что-то чувствовал ниже шеи.
Я закрыла карту, мысленно произнесла короткую молитву, надеясь, что врачи уже ответили на все самые страшные вопросы на прекрасном, красноречивом испанском, и вошла в палату.
ГЛАВА 16
У Хавьера были короткие темные волосы и широкие плечи. На нем была больничная рубашка и пластиковый воротник Шанца, фиксирующий шею в правильном положении и обеспечивающий покой.
Над ним стояла и гладила его по волосам то ли сестра, то ли девушка. Она была поразительно красива. Четкие, высокие брови над большими, густо накрашенными ресницами, губы обведены красным карандашом, но сама помада стерлась в центре — оттого, что она то и дело целовала Хавьера в лоб. Ее прямые черные волосы спадали на кровать до самых его подмышек.