Прескотт молчит, скрестив руки на груди, и внимательно оглядывает меня снизу вверх. Неплохая стратегия для того, чтобы спровоцировать конфликт, но я не хочу вестись. Пусть сидит, сколько ей вздумается, а мой конспект сам себя, к сожалению, не напишет.
Я уже снова погружаюсь в процесс с головой, как вдруг Прескотт врывается в моё спокойствие с двух ног.
— Слушай, тебе бы брови выщипать.
Я сжимаю карандаш между пальцами так, что он чуть не переламывается пополам.
— Да и ногти выглядят ужасно. Ты слышала что-нибудь о маникюре?
Перевожу взгляд на свои ногти: коротко постриженные и без лака, но аккуратные и чистые. А потом смотрю на её: овальные, средней длины, покрашенные в черный цвет, лишь на безымянных пальцах нарисованы — явно вручную, не наклейка — детализированные черепа.
— Вижу по тебе, что денег у тебя немного, и все же могу посоветовать несколько мест. Дешево и сердито, но уже хоть что-то.
«О, еще одно слово, Прескотт, — и этот учебник полетит тебе в голову».
— Не помню, чтобы я тебя о чем-то просила.
— Я ж от всей души. Ты хоть в зеркало изредка смотришься?
— Бывает.
— Тогда должна понимать, о чем я.
— Нет, не понимаю.
— А на весы когда в последний раз вставала?
Я захлопываю книгу — сильнее, чем хотела.
— Знаешь, Прескотт, от того, что ты меня сейчас оскорбляешь, он к тебе страстью не воспылает.
Мои слова оказывают на нее большее влияние, чем я рассчитываю. Она буквально взрывается: вскакивает на ноги, бьет ладонями по столу и чуть ли не рычит.
— Не понимаю, почему он вообще решился. Ты же страшная, толстая, волосы как солома, одежда как из секонда, да еще и… человечка, — она выплёвывает это. — Была бы я альфой, в жизни такого истинного не признала бы. Фицджеральд — полный придурок, если проигнорировал меня, но пригласил на свидание тебя.
Прескотт возвышается надо мной, и, кажется, еще немного — и у нее изо рта начнет капать слюна, прямо на мои конспекты. Её глаза горят как огромные зеленые фары, зрачки уменьшились до маленьких черных точек посреди моря кислотной радужки. Вроде бы это означает, что перевертыш в ярости.
Хочется, конечно, крикнуть в ответ, что она сама страшная и дальше по списку, но это же не так. У неё красивые длиннющие и гладкие волосы цвета меди, стройная идеальная фигура, модные брендовые шмотки и аккуратные миловидные черты лица, которые она подчеркивает легким макияжем.
Характер дерьмо и воспитания ноль, но мы же сейчас совсем не об этом.
— Да, полнейший придурок, — искренне соглашаюсь с ней. — Но, может, тогда ему рассказать о твоих претензиях? Вдруг он с тобой согласится.
Прескотт удивленно отшатывается, опрокидывая стул. Видимо, совершенно не ожидала, что я не буду вступать с ней в конфликт. Ну нет уж, на нас и так сейчас смотрят те немногие, кому повезло оказаться в библиотеке и застать новый виток скандала.
Прекрасно, завтра все будут шептаться, что Лили Прескотт и, как там ее, человечка Фицджеральда чуть не подрались в библиотеке.
Все, даже оборотни, сидят слишком далеко от нас, чтобы расслышать дословно, но фантазии им не занимать.
— Ах ты… — начинает Прескотт, но замолкает, явно не придумав, что ответить. Так всегда бывает, когда придумал в голове план диалога с кем-то, а он смеет сойти с намеченного пути. — Пошла ты к черту, жируха Черри.
И она широким шагом идет к выходу, оставляя меня наедине с этими словами. Огромными усилиями я заставляю себя не бросать ей в спину «Путеводитель» со злобным криком: «Сама пошла!». Убеждаю себя не прокручивать в голове ее оскорбления и снова вернуться к подготовке.
Неприятно и противно. Будто я сама не знаю, что мы с Билли находимся в разных лигах. Нет никаких других причин для нашей связи, кроме того, что он считает меня истинной.
Но не ошибается ли?
Я гуглила информацию по поводу истинности, несмотря на то, что Лиам просил ни при каких обстоятельствах не лезть во Всемирную паутину, потому что там можно «засрать мозги несусветным бредом». И всё же во многих источниках писали, что узы работают в обе стороны. То есть и сам истинный понимает, что этот альфа — его судьба, беты тоже могут определять истинность по запаху, а люди просто ощущают.
Но я ничего особенного не чувствую.
Симпатия, смущение и легкое раздражение — смесь этих эмоций, но не более.
На самом деле я до сих пор не решила, как отношусь к истинности, ведь никогда не страдала фатализмом.