Сегодня Лиам увязывается за мной с намерением помочь и освободить меня от тяжкой ноши, но, едва завидев масштаб проблемы, заметно теряет энтузиазм. Я его не виню: здесь сам черт ногу сломит.
Оказавшись на полу, упираю руки в бока и оцениваю проделанную работу. С верхними полками покончено, больше стремянка не понадобится. Хорошо, значит, дальше я могу без проблем справиться и в одиночку.
— Знаешь, лучше бы тебе честно рассказать. Тебя, Прескотт и Фицджеральд наказали в один день, вчера, это не может быть обычным совпадением. Что вы натворили? У меня в голове столько безумных теорий.
Я не оглядываюсь на Лиама и закатываю глаза. Меня радует, что инцидент в туалете не просочился в массы и никто из участников не проговорился, но теперь эта язва отказывается от меня отстать. Не то чтобы я не доверяю Лиаму, но, откровенно говоря, он хаотичное трепло. Никогда нельзя заранее предсказать, проболтается ли он или унесет секрет с собой в могилу.
Не хочу рисковать.
— Можешь выбрать ту, которая тебе больше нравится.
— Эй, так не интересно. Они все классные, а мне нужна правдивая.
Я не отвечаю и перехожу к следующей стопке книг. Работа сама себя не сделает, а от Лиама больше помощи ждать не приходится — он и так превзошел сам себя.
— Никуда от тебя книжки не сбегут, Лот. Ты отдыхать не собираешься?
— Отдохну, когда закончу.
— Вот это работоспособность, — хмыкает Лиам, падая на один из освободившихся стульев.
Я потихоньку перебираю книги и уже начинаю выставлять нижние полки. Самое легкое — то, что на уровне глаз — оставить напоследок, как десерт. Заканчивать всегда самое сложное, и не хочется в состоянии выжатого лимона ползать по полу.
Я успеваю проставить половину ряда, прежде чем переписывающийся с кем-то Лиам настороженно вскидывает голову.
— Кто-то пришел.
— Библиотекарша, наверно, — отрешенно отвечаю.
— Нет, тяжелые шаги, мужские. И он идет прям сюда.
— А чего ты так напрягся? — я отрываюсь от своего занятия и оборачиваюсь к нему. — Опять успел с кем-то поругаться?
— Бёрнелла опять оскорбили мои волосы, но нет, я с ним не ругался.
Я перевожу взгляд на его ядрённо-розовые волосы, покрашенные буквально вчера. В душе укалывает зависть: если бы я часто подвергала свои волосы таким экспериментам, они выпали бы с корнями. Видимо, знаменитая регенерация перевертышей играет на руку.
Волосы Лиама меняют цвет раз в месяц. В своем непостоянстве он стабилен, так что на ближайшие тридцать дней мой лучший друг — принцесса Бубльгум.
Вот только если его игры с собственной внешностью обычными людьми воспринимаются как нечто нормальное и недостойное внимания, то сообщество оборотней всё ещё закостенелое и консервативное. Женщине, наверно, такое и простили бы, но не мужчине.
Я могу еще понять осуждение со стороны древних старцев стаи, вроде Фишборна, который был воспитан в совсем другое время, но откровенно недоумеваю, когда Лиама начинают шпынять за внешность наши ровесники.
Лиам продолжает гнуть свою линию и, кажется, намерен испробовать на своих волосах весь существующий цветовой спектр, и это, честно говоря, заставляет меня думать: «хочу стать такой же, когда вырасту».
Спустя несколько секунд раздаются шаги, из-за стеллажа, перед которым сижу на корточках, выглядывает Билли Фицджеральд. И больше, чем сам факт его появления, меня удивляет его внешний вид: он зажимает рот и нос воротом собственной футболки, а в руке, как заряженный револьвер, держит спрей.
Остановив взгляд на мне, он приветственно кивает, а потом, посмотрев на Лиама, несколько раз жмет на распылитель.
Я наблюдаю за этой сценой с недоумением. Осторожно втягиваю носом воздух, но никакого запаха не ощущаю, после чего поворачиваюсь к Лиаму. Он виновато поджимает губы.
— Я переборщил, да?
— Да, — отвечает Билли и заходится в коротком приступе кашля. — До коридора запах тянется.
Второй грех Лиама Лоуренса в глазах оборотнического сообщества — излишняя любовь к парфюму. Обычно перевертыши если им и пользуются, то немного, совсем ненавязчиво. Лиам же выливает на себя половину флакона. Даже у меня, не обладающей хорошим обонянием, иногда глаза режет от некоторых ароматов. Все считают, что это его странность, каприз вроде экспериментов с волосами, но давно он признался мне, что делает так из-за того, что сам почти не ощущает запахи. В любой форме: что человеческой, что звериной — одинаково слабо, намного хуже даже обычных людей. Поэтому он не хочет, что его узнавали по запаху в то время, как он такой возможности лишен.