Наверно, со стороны выглядит так, будто я собираюсь управлять огромным роботом.
Невольно хихикаю, хотя кристально ясно, что, если нас кто-нибудь увидит, это будет только поводом для нового витка школьных сплетен.
Билли шагает легко и быстро, так, словно я действительно ничего не вешу. Мы выбираемся из лабиринта книжных стеллажей, и на выходе из библиотеки оказывается, что дверной проем не предназначен для слишком высоких. Я немного наклоняюсь вправо, одновременно опираясь на ладонь для удержания равновесия.
Билли внезапно вздрагивает и уводит плечо в сторону, стараясь избежать давления.
— Боже, прости, — я отдергиваю руку, как ошпаренную. — Я совсем забыла…
"Дура! У него же там синяк размером с Австралию, а ты на него давишь всеми своими фунтами".
— Ничего страшного. — Я слышу в его голосе слабую улыбку. — Но, наверно, будет удобнее, если ты… оставишь руки передо мной.
Он точно хотел сказать что-то другое, но в последний момент исправил сам себя.
Я следую его совету: вытягиваю руки и, чтобы они не болтались как две безвольные сосиски, обхватываю пальцами левое предплечье. Так действительно удобнее. Плохо только, что из-за этого я ещё сильнее прижимаюсь к его спине грудью, а щекой почти дотрагиваюсь до затылка.
Слишком близко.
Хотя, скорее всего, так думаю только я. Билли, как ни в чем ни бывало, продолжает путь. И я понятия не имею, о чем он думает: с одной стороны Уиллоу в нашем первом разговоре упоминала, что его нервирует то, что я не даю четкого ответа, а с другой — наедине со мной он так спокоен и естественен.
Тело горит. Я не могу понять, из-за чего: то ли из-за смущения, лавой растёкшегося по венам, то ли из-за того, что сам Билли буквально пышет жаром. У всех перевёртышей повышенная температура по сравнению с людьми, больше на пару градусов, но никогда бы не подумала, что это может так ясно ощущаться.
Его волосы слабо пахнут цитрусом и ещё чем-то неуловимым, терпким, притягательным. Я вдыхаю поглубже и… кусаю губы от пробежавшего по коже табуна мурашек.
Обычно так реагирую только на запах мокрого асфальта, которого испытываю концентрированное ни с чем не сравнимое удовольствие. От Билли исходит совершенно непохожий аромат, но где-то в глубине груди подрагивает так же, как и каждый раз, когда выхожу прогуляться после дождя.
Интересно, насколько быстро он поймет, что я его только что нюхала, если спрошу, каким парфюмом он пользуется?
Коридоры пусты и нам не встречается ни единой живой души. В медпункте, правда, то же самое: никого нет на месте.
Здесь я впервые, поэтому заинтересованно оглядываю помещение. Для обычного медпункта оно слишком уж большое и заставлено мебелью: несколько шкафов с медикаментами, бинтами и пухленькими папками, небольшой холодильник на полу, кушетка рядом, несколько ширм, которые прикрывают кровати для приболевших студентов, низкий стульчик на колесиках и огромный письменный стол у окна, на котором разбросаны какие-то бумаги. Видимо, медсестра ушла не так давно.
Билли подходит к кушетке и, повернувшись к ней спиной, осторожно опускает меня. Как только я удобно располагаюсь, он подтягивает к себе стульчик и, усевшись на него, укладывает мою правую ногу на свое бедро.
— Я могу сама, — нерешительно возражаю.
Билли невозмутимо подворачивает штанину и начинает распутывать шнурки, которые сегодня утром я второпях затянула намертво.
— Можешь, — покладисто отвечает он. — Но позволь мне сегодня позаботиться о тебе.
Я молчу, пока он осторожно стягивает с моей стопы кроссовок, а потом и носок. Лодыжка выглядит распухшей. Билли одной рукой держит пятку, а второй с нажимом ощупывает пострадавшее место. Притупившаяся боль снова вспыхивает, и я сдавленно шиплю сквозь зубы.
Билли отпускает меня и, не вставая, подъезжает к холодильнику, откуда достает пакет со льдом. Я поджимаю ногу, удерживая ее на весу, и наблюдаю за ним. Он ищет что-то глазами. И когда находит, я понимаю, что именно: полотенце. Оно лежит на столике рядом с ширмой.
Билли ведет себя так, будто бывает здесь часто. Хотя, возможно, так и есть: если Фишборн одинаково жестоко гоняет их каждый день.
Билли возвращается и берет мою ногу. У него огромные ладони: даже моя широченная стопа буквально утопает в них. Дыхание сбивается, и я кусаю внутреннюю сторону щеки, но взгляд от длинных пальцев, невесомо скользящих по выступающей косточке, отвести никак не получается.