— Из-за личности Редгрейва. Хитрый, беспринципный, жестокий, уверенный в собственной исключительности, — Лиам загибает пальцы. — Он пойдет по головам для ради достижения собственных целей и не будет чураться любых методов.
— Ты его боишься.
— Справедливо опасаюсь, — возражает он. — Я вырос с Редгрейвом, учился с ним в одной средней школе. Я прекрасно знаю, на что он способен.
— Значит, с появлением Редгрейва ситуация осложняется, он — противник опасный. Но…
— Причем тут ты? — нетерпеливо прерывает меня Лиам. — О Двуликий, Лот, обычно ты схватываешь на лету, но иногда тебе нужно разжевать. Ты — прекрасный рычаг давления на Билли Фицджеральда. Он назвал тебя своей истинной. Ты значишь для него очень многое, хоть и не желаешь сейчас это признать.
Он говорит быстро и раздраженно, и я невольно перенимаю его настрой.
— И что? Меня могут похитить и в качестве выкупа потребовать место вожака? Это не миллион долларов и вертолет — скрыться не получится!
— Ох, моё милое летнее дитя, — с наигранным сочувствием качает головой Лиам. — Ты и представить не можешь, сколько есть способов давления — пугающих и сложнодоказуемых. Редгрейву ведь даже не нужно будет что-то реально делать. Достаточно показать, что у него есть возможность.
— Ты описываешь его как исчадие ада.
— Да, потому что я его знаю. Он относится к тем альфам, которые испытывают практически сексуальное наслаждение от ощущения собственной исключительности. Тех, кто ниже по статусу и слабее, можно бить, унижать, вытирать об них ноги. Мы росли вместе, и уж поверь мне, Лот, он полный мудак.
Я с трудом сдерживаю желание обнять Лиама. Не двигаюсь лишь потому, что мой порыв может его обидеть, ведь он не любит, когда его жалеют.
Его детство не назовешь счастливым: его часто донимали ровесники-перевертыши из-за того, что он от них отличался. Наверно, поэтому мы с ним и подружились — у нас было много общего. А еще нам обоим повезло с Леттой. Она, не терпя несправедливость, перекусала добрую половину соседских оборотней, имевших несчастье дразнить Лиама. Кусала — потому что кто-то в младшей школе надоумил ее, что укус человека для перевертыша смертелен.
Пыталась ли она отгрызть что-нибудь и Редгрейву? Не могу вспомнить. Но определенно могла бы.
Лиам задумчиво постукивает пальцами по поверхности стола и внезапно говорит то, чего от него я ожидала в последнюю очередь.
— Тебе следует ему отказать. Твоему Фицджеральду. Он же за тобой ухаживает, а ты это принимаешь. Для него ты уже становишься не эфемерной истинной, а вполне реальной Лот Черри, милой девушкой с пухлыми щечками. Будет проще, если вы остановитесь сейчас. Мне слабо верится, что Редгрейв, видя, что между вами ничего нет, всё равно попытается надавить через тебя. Да и зверь Фицджеральда будет менее эмоционально реагировать, если такое все же произойдет. Стольких проблем удастся избежать.
После «пухлых щечек» мне становится сложно слушать его речь: я хватаюсь за лицо и сверлю недобрым взглядом его точеные скулы.
Давит прямо на больную мозоль.
— Помнится, ты обещал, что вмешиваться не будешь, — ворчу я, отнимая руки от щек.
— Я передумал. — Лиам вздыхает. — Если он тебе нравится, можно договориться продолжить всё после того, как ситуация в стае нормализуется.
— «Реши свои проблемы, парень, а я приду на всё готовенькое», так, что ли? — от возмущения я цепляюсь пальцами за изножье кровати. — Ты правда считаешь, что я на такое способна?
— К сожалению, нет, не способна. А то, что он тебе нравится, даже не попыталась отрицать.
— Так, послушай-ка сюда, маленький шерстяной сукин сын…
— А! — притворно ужасается Лиам, отшатываясь насколько позволяет спинка стула и прижимает ладони к груди. — Не трогай мать!
Я заливаюсь смехом.
Он умеет сбить мой яростный настрой несколькими словами. Вот и сейчас ему это удается играючи. Губы Лиама растягивает слабая улыбка, которая быстро пропадает, будто он вспомнил кое-что неприятное.
— Моё дело — предупредить, — начинает он, когда я заканчиваю смеяться и вытираю слезы в уголках глаз. — Решать тебе, Лот. Но я хочу рассказать еще кое-что. Лет семь назад Фицджеральд ломал колено. Он месяц провел в гипсе и едва ходил. Перелом был жутким: со смещением, разрывами, но, насколько мне известно, срослось всё идеально. Сейчас Фицджеральд разве что бережно относится к этому колену. Дело в том, что есть слушок: говорят, именно Редгрейв сломал ему ногу. Осознанно и очень жестоко. Моя мама вообще рассказывала, что были такие повреждения будто на колене чечетку станцевали.
— И всё же это слухи, — неуверенно возражаю.