Первая моя связная мысль о Билли — прирожденный хищник. Сейчас я окончательно убеждаюсь в этом. Он в любой момент может сожрать меня с потрохами, не встретив ни малейшего сопротивления с моей стороны, но предпочитает продвигаться медленно и осторожно, будто по тонкому льду.
Интересно, по какой причине?
Я усмехаюсь про себя и снимаю наконец-таки верхнюю одежду, а когда оборачиваюсь, планируя уйти на второй этаж, то застываю на месте.
В дверном проеме гостиной со скрещенными на груди руками и горящими возмущением глазами стоит мама.
Так, не нужно пугаться раньше времени. А вдруг повезло?
— Карлотта.
И от одного ее тона мороз по коже продирает.
Она всё видела.
— Ты надо мной издеваешься? — Мама сразу идет в наступление, не дав мне и пискнуть. — Тебе нужно сейчас усиленно учиться, поступление на носу. А ты чем занимаешься? Нашла с кем связаться! Перевертыш! Сын вожака Фицджеральда! Серьезно?! Я думала, ты умнее Летты, а на деле?
— Мам… — пытаюсь вклиниться, но терплю поражение.
Она только сильнее распаляется.
— Как только он получит от тебя то, что хочет, то без зазрения совести вытрет об тебя ноги и вычеркнет из своей жизни. Нельзя позволять мужчине слишком много. Им всем нужно только одно, и если он это получает, то перестает относиться к тебе как к личности. Ты становишься для него отработанным куском мяса. Даже для человеческого мужчины, а что может происходить в головах перевертышей — даже думать страшно.
— Перестань…
Мне хочется зажать уши и не слушать всё, что она говорит, но ноги будто проросли в пол. Я не могу сдвинуться с места.
— Мне перестать? — Мама яростно взмахивает руками. — Нет, Карлотта, это тебе нужно перестать. Ты уже позволяешь ему слишком много, а что дальше? В подоле мне принесешь? Он отмахнется от тебя, как от назойливой мухи. Или ты ожидаешь чего-то другого? Он сбежит, как только на горизонте замаячит его истинная, а то и еще раньше…
— Я — его истинная, — неожиданно твердо говорю я, перебив ее на середине длинной тирады. — Мам, давай ты успокоишься и мы нормально всё обсудим…
— Это правда?! — она смотрит на меня так, будто я только что призналась в убийстве. — Нет, Карлотта, ты натурально надо мной издеваешься. Это что-то хорошее? Тебя радует перспектива попасть в пожизненное рабство? Все альфы — чертовы безумные собственники, повернутые на размножении. Посмотри по сторонам, у них дети рождаются чуть ли не через девять месяцев после знакомства, некоторые даже официально пожениться не успеют. Таким ты видишь своё будущее? К черту колледж, сразу в роддом? Я тебе не позволю!
— Мам, пожалуйста…
На глаза наворачиваются слезы, но я их сдерживаю, быстро моргая и постоянно сглатывая подкатывающий к горлу ком.
Унизительно.
Я не могу дышать.
— Что «мам»? Ну вот что «мам»?! — Она бьет кулаком по стене и переходит на громкий крик, от которого в ушах звенит. — Хочешь оказаться на моём месте, у разбитого корыта, без образования и с маленькими детьми на руках? Не позволю. Ты больше не будешь с ним даже общаться, не то что… дружить организмами. Я тебе запрещаю. Если узнаю, что он к тебе приблизился хоть на милю, переверну всё вверх дном, доберусь до его папаши и сделаю абсолютно всё, чтобы он и пальцем до тебя дотронуться не смел. Иди в свою комнату, Карлотта, и серьезно подумай над своим поведением.
И мама, резко развернувшись на каблуках, уходит на кухню, где начинает громко греметь посудой. В первую секунду я не понимаю, что всё закончилось, но потом всё-таки заставляю себя оторвать ногу от пола.
Горло сдавливает спазмами, из глаз безудержным потоком текут соленые слезы, а губы, кажется, уже искусаны в кровь. Но боли не ощущаю.
Первый шаг, второй — и вот я уже бегом поднимаюсь по лестнице, едва не сбиваю дверь с петель и падаю на колени перед унитазом. Меня буквально выворачивает наизнанку.
Освободив желудок, я вслепую нащупываю кнопку смыва и с трудом поднимаюсь на ноги, держась за раковину. Пытаюсь умыться, но из-за крупной дрожи во всем теле и особенно руках вода разбрызгивается на пол и на одежду.
Нужно успокоиться.
Дыши, Лот, дыши.
Получается посредственно: горло сжимается, норовя перекрыть доступ к кислороду, из-за чего мне приходится втягивать воздух маленькими глотками. Я цепляюсь за раковину до судорог, болезненно сводящих пальцы, в мозгу раз за разом повторяются жестокие слова мамы, а слезы продолжают литься, как бы сильно мне не хотелось, чтобы они закончились и место обиды заняла пустота.
— Лот…
— Нет, Летта, уйди, — хриплю я и дергаю плечом, почувствовав ее прикосновение.