Выбрать главу

Но то было в детстве. Не успела Эсме выйти из детского возраста, как ее постигло первое горе – ушла из жизни ее красивая, умная, гордая мать. Поначалу Джеймс говорил дочери, что ее мать умерла, но с первого дня в душу девушки закралось сомнение в том, что отец говорит всю правду. Во всяком случае, несмотря на то что горе отца – в этом Эсме не сомневалась – было глубоким и искренним, на похоронах он вел себя как-то странно. Казалось, безутешный вдовец стремился как можно скорее предать тело жены земле. За этим последовало несколько недель беспробудной тоски, пока Джеймс наконец, словно вдруг очнувшись, не заявил, что негоже молодой девушке расти одной в чужой стране без женского присмотра. Так в доме появилась Мириам – младшая незамужняя сестра Джеймса.

Разумеется, мэм Мил была далеко не в восторге от перспективы покинуть Лондон и на длительный срок переселиться в Богом забытую, населенную дикарями страну; в письме, отправленном брату в ответ на его письмо, Мириам даже предлагала взять Эсме к себе. Но Джеймс был непреклонен – его дочь должна остаться там, где прошло ее детство. Поскольку иных средств к существованию, кроме тех, коими обеспечивал ее брат, у Мириам не имелось, ей пришлось согласиться на все его условия.

С собой Мил принесла строгие порядки, к которым Эсме была непривычна, и нескрываемое презрение к покойной жене брата, такое же, как к сиамцам которых она величала не иначе, как «варварами» и «грубыми язычниками».

Как-то, пребывая в особо мрачном настроении, Мириам заявила Эсме, что ее мать вовсе не умерла, а покончила с собой «из-за любовника». Когда Эсме спросила об этом у отца, он подтвердил слова сестры, и все же девушка ни на минуту не верила в это. Она знала свою мать – Репе Монтроуз была не такой женщиной, которая способна изменить законному супругу… И она никогда бы не совершила самоубийства.

В конце концов отец и Мириам показали ей записку, написанную матерью, в которой та заявляла, что уходит из жизни из-за того, что не может быть вместе с любимым человеком. Почерк действительно принадлежал Рене Монтроуз, но и это не избавило Эсме от Сомнений. В.этой истории что-то явно было не так.

Сомнения не покидали Эсме и сейчас, что больше всего бесило Мириам. Чем сильнее племянница тосковала по покойной матери, тем строже становилась тетка.

Эсме решительно расправила плечи. Ничто на свете – ни запреты отца, ни гнев его сестры – не заставит ее пропустить праздник. Он нужен ей хотя бы для того, чтобы отвлечься от постоянных грустных мыслей о матери.

Единственным источником света, освещавшим путь трем подругам, была огромная полная луна. Легкий ветерок шевелил широкие листья банановых пальм, и Эсме казалось, что над ней хлопают мощными крылами какие-то фантастические птицы. Шедшая впереди Мей, наступив босой ногой на валявшийся на ее пути кокос, выругалась по-сиамски и отфутболила злополучный орех в сторону. Эсме едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, но подумала, что ей самой не мешало бы повнимательнее смотреть на дорогу. Под ее ногами хрустнула ветка, где-то над головой раздалось ворчание обезьян, явно недовольных тем, что их ночной покой потревожен. Ночью джунгли казались почти такими же живыми, как днем.

С замиранием сердца Эсме прислушивалась к таинственным ночным звукам, с наслаждением вдыхая пряный запах цветов.

Но вот наконец и пристань, полная народа, в основном молодого. По реке, медленно покачиваясь на волнах, уже плыло несколько сотен кратонгов. Ламун и Мей, воспользовавшись чьей-то свечой, зажгли от нее свечи в своих лодочках и тоже пустили их по воде. Эсме с восхищением смотрела на сотни огней, рассеивавших тьму, – они казались ей скоплением гигантских светлячков. Некоторые кратонги порой прибивало к берегу, но затем они плыли дальше, подталкиваемые дружеской рукой какого-нибудь доброжелателя.

Кратонги были самыми разными, но каждый по-своему настолько изящен, что Эсме, пожалуй, затруднилась бы назвать красивейший. Одни были свиты из пальмовых или банановых листьев и раскрашены яркими, пестрыми узорами, другие представляли собой сложные конструкции из бамбука, на которые их создатели водрузили дары богине реки – кусочки фруктов, мелкие безделушки и все, что могло бы умилостивить богиню. Но самым красивым все-таки был огромный бумажный фонарь, водруженный на бамбуковую лодочку, с боков которой свешивались изысканные серебряные украшения.

Глядя на плывущие по реке огни, Эсме задумалась. Возможно, именно так выглядит Лондон с его миллионами огней. В этом городе Эсме никогда не была, хотя всегда мечтала побывать. Пока же, как ни напрягала девушка воображение, она не могла представить ничего красивее, чем мириады плывущих по реке огней, рассеивавших ночную тьму.

Вот уже спущена на воду последняя лодка, вот уже народ начал расходиться… А Эсме словно завороженная по-прежнему стояла на пристани, не в силах оторвать взгляд от реки. Никогда в жизни не забудет она это грандиозное зрелище!

Девушку вдруг охватила щемящая грусть. Столько разных празднеств и всякого рода интересных событий происходит в Сиаме и сколько из них она пропустила! Впрочем, несмотря на то что всю свою пока еще короткую жизнь Эсме прожила в Сиаме, она не чувствовала себя целиком местной – как, впрочем, не чувствовала себя и до конца англичанкой.

Погруженная в свои мысли, она не заметила, как толпа разошлась и на пристани их осталось всего трое. Впрочем, Ламун и Мей, должно быть, были заворожены зрелищем не меньше, ибо, когда Эсме окликнула их, обе вздрогнули, словно очнувшись от забытья.

– Тебе понравилось? А как плыл мой кратонг, ты видела? – затараторили они наперебой, подбегая к Эсме.

– Да, все было очень красиво. Но, боюсь, мне пора домой.

– Не беспокойся! – воскликнула Ламун. – Мы быстро отведем тебя. Мы же тебе обещали!

Девушки повернулись, намереваясь отправиться в путь, и тут же словно приросли к месту от страха. Дорогу им загородили два английских моряка. Оба бесстыдно разглядывали девушек, и глаза их горели дьявольским огнем.

– Гляди-ка, приятель, – один из моряков толкнул в бок другого, – какие пташки! А ты еще мне не верил, что сиамские девушки хороши собой! Эй, красотки, прогуляемся вместе? Тут недалеко!

Его товарищ, ухмыльнувшись, шагнул к Мей и, обхватив ее огромной ручищей за талию, грубо притянул к себе.

– Отпусти, скотина! – невольно вырвалось у Эсме.

– Гляди-ка, – шагнув к Эсме, второй моряк схватил ее за руку, – мы и по-английски разговариваем! Ты, должно быть, китаянка, крошка? Кожа у тебя посветлее, чем у твоих подружек…

Хотя Эсме чуть не задыхалась от гнева, все же она решила, что лучше будет не выказывать его – это может вызвать лишь ответную реакцию.

– Отпустите меня, прошу вас! – уже тише проговорила она.

– В чем дело, китаяночка? – пьяно ухмыльнулся моряк. – Такая красотка и не хочет поразвлечься?

У Эсме не было сомнений насчет того, какого рода «развлечение» предлагает ей этот тип: Ламун не раз рассказывала, как поступают порой английские моряки с местными женщинами. Эсме скорее умерла бы, чем уступила этому пьяному животному. Но мужчина был гораздо сильнее ее – ему ничего не стоило овладеть ею против ее воли.

– Я не китаяночка, сэр! – Она сердито сдвинула брови. – Я английская леди. Извольте немедленно отпустить меня и моих подруг!

– Англичанка? – Взгляд матроса пробежал по ее телу, словно железные щупальца. – Крошка, мне никогда еще не приходилось видеть англичанок в сиамском костюме! По-английски ты болтаешь хорошо, но меня на пушку не возьмешь. А если ты такая же леди, как я – лорд, так почему бы нам не позабавиться? – Моряк грубо рванул ее одежду, пытаясь оголить плечо, и легкая ткань затрещала в том месте, где была скреплена булавкой. Несмотря на то что он был сильно пьян и едва стоял на ногах, руки его держали Эсме мертвой хваткой. От мерзкого запаха, исходившего изо рта этого типа, Эсме становилось дурно.