Не знаю, помогают ли пациентам коршуньи перья, но, возвращаясь в микробас, я думал, еще видя перед собой общипанных птиц, что в Уганде ничуть не меньше несчастных влюбленных, чем в какой бы то пи было другой стране… Впрочем, могло ли быть иначе?
Мы пообедали в «Гранд-отеле» и около часа провели на сувенирном базарчике перед ним. Я стал обладателем огромного барабана, обтянутого зебровой шкурой, и двух раскачивающихся человечков с пышными султанами из перьев; мои товарищи накупили (я тоже потом не удержался) статуэтки масаев, сделанные из коричневого дерева мбуре, и, кроме того, носорогов, выточенных из твердой и тяжелой древесины н’кагау.
Всегда точный Дэвид появился у отеля как раз в то время, когда мы покончили с покупками.
— Если вы хотите посмотреть усыпальницу бугандийских королей, — сказал он, — то надо спешить.
Нам еще предстояли официальные встречи с политическими деятелями Уганды и предстоял прощальный вечер, организованный для нас туристской фирмой, — пришлось действительно поспешать.
Усыпальница бугандийских королей огорожена высоким забором из тростника, над которым возвышаются округлые рваные листья бананов, лапчатые листья папайи, сухие немноголистные ветви акаций.
Нас встречает очень высокий и очень суровый гид в каскетке. Он предупреждает нас, что внутри усыпальницы — она повторяет архитектурно традиционные дворцы кабак Буганды — фотографировать строжайше запрещено.
— А снаружи можно фотографировать?
— Снаружи можно.
Суровый гид терпеливо ждет, пока мы отщелкиваем вход в усыпальницу — высокий шалаш с устало опущенной до земли тростниковой крышей (спереди, где она приподымается, образуя проход, ее поддерживают плохо отесанные деревянные столбы), и просит убрать фотоаппараты.
Мы выполняем его просьбу и проходим во внутренний двор. Он замкнут. Прямо напротив входа — другой, размером побольше, тростниковый шалаш, а по бокам — примыкающие к забору хижины-кельи. Двор пуст. Немногочисленные замеченные нами снаружи деревья тоже жмутся к забору. Из дверей тростниковых келий иногда появляются женщины в черном.
Перед усыпальницей мы, по обычаю, сняли обувь и прошли по плетеным матам в глубь шалаша.
Гид предлагает нам сесть, и мы послушно садимся перед решеткой из металлических копий, отгораживающей от посетителей три гробницы последних (не считая здравствующего) кабак.
Крышу усыпальницы дворца поддерживают столбы, задрапированные коричневой тканью, сделанной из коры фигового дерева, — такую же ткань до сих пор изготовляют сельские умельцы и продают ее на базарах. Свод крыши укреплен толстыми, сплетенными из тростника жгутами-балками.
Перед гробницами лежат инкрустированные бисером ножи.
— История Буганды насчитывает тридцать пять кабак, — говорит нам гид, и мы молча принимаем цифру к сведению — проверить ее все равно невозможно.
Гид ждет, пока самые старательные из нас запишут цифру, и продолжает:
— Слева от вас — гробница кабаки Мутезы, прадеда последнего кабаки. При нем первые европейцы, Спик и Грант, пришли в Буганду.
Нравы при дворе прадедушки нынешнего кабаки довольно подробно описаны Спиком. Если безоговорочно поверить свидетельству Спика, то нельзя не признать того кабаку чрезвычайно веселым человеком, а весельем для него было рубить головы подчиненным. Чуть что — руки к затылку и на плаху. Запнулся, произнося титулы кабаки, — долой голову. Попросил вознаграждение за победу над врагом — долой голову. Протянула ему одна из жен какой-то плод — долой голову за непочтение к супругу. Судя по всему, кабака отличался выдающимися математическими способностями и точно подсчитал, что на его век голов у подчиненных хватит; у жен — тоже, ибо в гареме их содержалось штук четыреста.
Кабака Мутеза неплохо встретил первых белокожих, пришедших в его страну. Еще раньше, чем европейцы, в Буганде появились арабские торговцы и миссионеры, и некоторых подданных кабаки им удалось обратить в мусульманство. Следующие европейцы — я имею в виду Бейкера, руководившего после открытия озера Альберт военным походом в верховья Нила, Гордона, того, что погиб в Хартуме, Эмин-пашу, — эти европейцы явились в Буганду под египетским флагом, очевидно, рассчитывая использовать связи мусульман с местными прозелитами.
Новоявленных «египтян» Мутеза встретил весьма сдержанно и категорически запретил им строить на своей земле военные укрепления, на что «египтяне» рассчитывали.