Поселок открылся нам — кстати, он называется Лувере — ровными рядами построенных из шиферных плит домов, вытянувшихся вдоль дороги и вдоль чайной — через дорогу — плантации. С точки зрения хозяина плантации, дома очень экономичны. Стены — из шифера, приподнятые над стенами крыши — из покато положенного шифера; окна не нужны, двери тоже не нужны. Только отдельно построенные, общественные, так сказать, кухни, частично сложены из камня и оштукатурены. На кухнях — запас дров, точнее, жердей для очага: концы их высовываются на улицу. Лежат у кухонь корзины и миски. Торчат редкие кусты помидоров. Висит между домиками белье на проволоке. Бродит черная курица с лимонными цыплятами. Видны за домами разлапистые листья папайи, и стоит у дороги одинокое манго.
Из жителей Лувере первым встретил нас пузатенький карапуз в матросской тельняшке. Карапуз засунул палец в рот и, пока мы разговаривали с обитателями поселка, так и стоял на одном месте, подобно крохотному черненькому изваянию.
Сезон сбора чайного листа еще не начался, хотя он уже близился, и через минуту микробас наш окружила толпа мужчин, подростков, женщин, детей — в поселке жили семьями по нескольку лет.
Очевидно, такие визиты, как наш, были в диковинку жителям Лувере, и после удивленных возгласов, на которые последовал не понятый нами лаконичный ответ Дэвида, разговор пошел весьма оживленный. Вели его Герман Гирев и Дунаев, причем последний, как подвижник, подобно веригам, всюду таскает с собою тяжелый магнитофон, и здесь он тоже выбрался из микробаса с магнитофоном и теперь стоит с ним, перекосившись на правую сторону.
Дэвид переводит с суахили на английский. Вера Шапошникова держится рядом с нашими знатоками английского языка, в одной руке у нее блокнот, в другой — самописка (так и не приучил я ее за две поездки пользоваться простым карандашом, как делают это все экспедиционные работники), и Вера Шапошникова с ласковой настойчивостью выуживает у Гирева и Дунаева все, что удается им понять из перевода Дэвида.
Я слушаю разговор краем уха. Все рабочие чайных плантаций, как и рабочие с сахарного завода, — выходцы из других стран, угандийцев среди них нет. В Лувере большинство жителей — руандийцы. Нет, они и здесь зарабатывают немного — им платят восемь центов за фунт собранного чайного листа, — но все-таки они зарабатывают, а на родине, в Руанде, никто из них не смог найти работу…
Мирэль Шагинян пытается фотографировать. Фотограф она отменный; по-моему, она даже не очень-то представляет себе, какой стороной наводится фотоаппарат на объект съемки, и всякий раз спрашивает, где нужно нажать, чтобы сработала камера… Перед отъездом, в самый последний момент, кто-то из доброжелателей всучил ей эту сложную загадочную штуковину, и она носит ее в вытянутой руке с несчастным видом.
Фотографирует и Левон Налбандян, но он — действительно мастер. Налбандян среднего роста, коренастый и плотный, но, когда он фотографирует, мне всякий раз кажется, что он становится в два раза тоньше — так выкручивается он в поисках наилучшего кадра.
Людмила Алексеевна Михайлова окружена детишками. Сейчас она похожа на учительницу, и ребята, словно чувствуя это, внимательно — но ни слова не понимая — слушают, что она им втолковывает.
Итак, все шло отлично, и контакт с местным населением был налажен, и каждый занимался своим делом, и вдруг словно холодок пробежал по рядам разговаривающих.
Оказывается, кто-то из руандийцев спросил, кто мы и откуда, и Герман Гирев ответил, что мы русские, из России. Вот тут-то и замкнулись неожиданно руандийцы.
— Неужели вы нам не верите? — с милейшей, как на нефтяном заводе «ШЕЛЛ», улыбкой осведомился Дунаев.
— Да, мы вам не верим, — сказал один из руандийцев. — Мы слышали, что русские — красные, а вы такие же белокожие, как англичане…
Едва ли что-нибудь могло спасти положение, кроме искреннего неудержимого хохота.
Руандийцы сначала оторопело смотрели на нас, а потом сами рассмеялись — что-то дошло…
Вот так, и с таким вот приходится сталкиваться…
Я потом отошел в сторону и больше не прислушивался к разговору, а разговор вновь принял оживленный характер… Затем руандийцы показали, как они обрывают чайный лист — за мельканием их рук даже трудно было уследить, — но мне захотелось побыть одному…
Там, где остановился наш микробас, чайные кусты почему-то погибли и почему-то погибли вместе с ними зонтичные акации.
Я дошел до земельного участка, присел у куста и растер пальцами листья.