Никогда раньше не замечал этого, хотя не раз бывал на чайных плантациях в Аджарии и Абхазии: чайный лист вдруг пахнул залежавшимся в шкафу женским бельем, еще сохранившим слабый запах старых духов…
Года два спустя после путешествия по Уганде во время одной из своих поездок по старым русским городам, я совершенно случайно очутился 9 мая, в День Победы, в древнем, ныне заштатном городке Верея.
Дважды за свою долгую историю Верея была столицей. Первый раз, в средние века, столицей Верейского княжества. Второй раз — во время Отечественной войны 1812 года. Отбитая у французов генерал-лейтенантом Дороховым, Верея превратилась тогда в столицу партизанского края.
Мы приехали в Верею из Можайска, с Бородинского поля, и в памяти длинной чередой проходили монументы в честь корпусов, сражавшихся полтора века тому назад у Бородина, и каменные надгробья над братскими могилами воинов, павших в годы Великой Отечественной войны, — их много на пути от Можайска до Вереи.
Оставив машину в заречной части городка, мы перешли через Протву по дощатому мостику и поднялись на земляной вал древнего городища к памятнику генералу Дорохову, рядом с которым находятся еще две братские могилы: одна — времен первых лет Советской власти, вторая — последней войны.
С крепостного вала хорошо просматривалась центральная площадь города и слышались слова песни о погибших:
На площади готовились к демонстрации верейцы — ветераны войны — и готовились к демонстрации пионеры в белых рубашках и в красных галстуках.
Мы пересекли площадь, и я почти было прошел разбитый на ней сквер, когда внимание мое привлекла толпа женщин, собравшихся в центре его.
Женщины — пожилые женщины в наглухо повязанных черных платках — стояли у братской могилы партизан-верейцев, павших в годы фашистской оккупации.
— Хорошо, что здесь их похоронили, — сказала одна из женщин. — Молодежь гуляет — мимо проходит…
Я прочитал фамилии и посмотрел на даты рождения и смерти: под серым камнем лежали совсем молодые люди.
«Матери», — с грустью подумал я о женщинах.
И лишь когда ушел со сквера, меня резануло: не матери — жены и невесты; ведь четверть века прошло с начала войны, и были тогда эти пожилые в черном женщины вдвое моложе…
На обратном пути я купил в киоске свежую «Комсомольскую правду» и неожиданно обнаружил там письмо редактору под названием «Африка не забудет!». Я посмотрел на подпись: Рутаремара Эварист, студент из Руанды.
Рутаремара Эварист рассказывал в письме, что в дни разгрома гитлеровской Германии выходившие в Руанде газеты всячески расхваливали западные державы и ни словом не обмолвились о Советском Союзе… Он уверял, что теперь в Африке знают, какую роль сыграла наша страна и в победе над фашизмом, и в распаде колониальной системы…
…Демонстранты маленькими группами сходились к трибунам на митинг, а энтузиаст-общественник все заводил и заводил песню о погибших «у незнакомого поселка, на безымянной высоте…».
Вновь шагая по шатким досточкам через мелкую прозрачную Протву, я думал теперь не только о бесконечных братских могилах, разбросанных по моей стране, но вспоминал и свою встречу с руандийцами на чайных плантациях Уганды.
Наконец перед нами снова Нил. Это еще не самые истоки, но это уже Нил, и в памяти моей стройными рядами выстраиваются географические названия: Александрия, Каир, Луксор, Ком-Омбо, Асуан, Абу-Симбел, Хартум… И теперь — Джинджа. Я с удовольствием повторяю эти названия, с каждым из которых — кроме последнего — у меня связаны дорогие, вновь оживающие воспоминания, и мне не терпится поскорее приблизиться к Нилу, но это не так-то просто, как может показаться: мы стоим в хвосте весьма длинной очереди. Нил здесь перегорожен плотиной Оуэн-фолс, по которой проходит шоссейная дорога, и за проезд следует платить. Гидростанция и соответственно плотина в Уганде принадлежат государству, и в отличие от Момбасы деньги идут в государственный карман.
За нас расплачивается Дэвид — точнее, «Экваториальное агентство», обслуживающее нашу группу и принадлежащее мистеру Артуру Фернандесу, — и мы наконец переезжаем плотину и видим слева от себя облака водяной пыли: там, наверное, вырывается из тоннелей нильская вода.
А потом мы сидим в отеле и пьем оранжевую «фанту» — лимонад, соперничающий в Африке с кока-колой, — и отнюдь не без удовольствия обедаем. В нашем распоряжении — «шведский стол», или «холодный стол», как его тут еще называют, заставленный закусками, и притом отменными. В Швеции на «шведском столе» преобладали селедки разнообразной и удивительно вкусной засолки — они мне больше всего запомнились, во всяком случае, — ну а здесь, в Уганде, преимущество отдано ананасам, бананам, апельсинам, ассорти из тех же фруктов, помидорам, огурцам под особыми соусами, салатам, папайе, даже свежей капусте…