Непривычное ощущение – страх за другого.
Мне уже давно не доводилось испытывать что-то подобное. Это и смущало, и радовало одновременно. В последнее время я был слишком черствым. Даже гибель Лукаса не стала для меня большой потерей. Он просто ушёл. Как многие до него. Как многие после.
- Нам назначено, - ответил на вопрос бугая Бенджамин и протянул десятифунтовую бумажку. Громила смерил нас пристальным взглядом и пропустил, не прикоснувшись к деньгам.
Я смахнул наваждение воспоминаний, словно паутину и решительно отворил дверь.
Яркий свет резанул по глазам, ослепляя.
Маленькая, забитая до отказа реквизитом, костюмами и косметикой комнатка была освещена столь ярко, что неприглядная изнанка сценической жизни была видна без прикрас. Туалеты (наряды) смотрящиеся шикарно издали, вблизи были расшиты обычными блестками, а сама ткань была дешевой.
Спертый воздух был пронизан запахами пота и канифоли, а представшая нашему взору дива в дурном расположении и уставшей. Залегшие у уголков рта и глаз морщинки были слишком глубоки, чтобы их могла скрыть косметика.
- Что ты здесь забыл, Беккер? – услышал я, едва успев проморгаться. Кружащая в свете свечей пыль была столь же агрессивна, сколь хозяйка этой комнатки.
Ничуть не стесняясь внезапных зрителей, Зельда поправляла подвязку чулка, поставив выглядывающую из полы лёгкого халата ножку на обитый бархатом пуф.
Нога была хороша.
Стройная.
Длинная.
Но отчего-то впечатления не производила.
Мне вдруг вспомнились загорелые ножки Эмили и тонкая серебряная цепочка с крошечными брелоками-колокольчиками на узкой лодыжке, которые при ходьбе мелодично позвякивали.
- Нам нужно найти Адель? – ответил за меня Бен.
Зельда неспеша опустила ногу, мелькая обнаженной кожей и демонстративно повернулась к зеркалу. Белоснежной пуховкой она слегка прошлась по лицу, затем неспеша раскрутила баночку помады, цвета розы, и подкрасила ею бледные губы.
- Зачем вам моя сестрица в этот раз? – скривилась певица, а по совместительству и владелица подпольного клуба.
- Соскучились, - неудачно пошутил Бенджи.
Зельда никак не отреагировала на слова перевертыша, словно и не слышала того, что он сказал.
Она оторвалась от созерцания себя любимой в отражении, причмокнула губами, промокнула излишки и грациозно, словно леди на приеме в Олмаксе* опустилась в старое, расшатанное от времени, кресло.
Я как-то давно спросил её отчего она не организует себе рабочее место согласно её доходу и статусу, а она ответила, что так проще притворятся, играть роль не всегда получалось, а антураж возвращает её на грешную землю, не давая забыться.
Немногие в этом городе были в курсе, что один из самых доходных клубов Лондона принадлежит женщине, а те, кто знали – помалкивали.
Характер Зельды был, мягко говоря, непростой, а память феноменальная, и, если кому не посчастливилось перейти ей дорожку, что ж – приятно было познакомиться. По слухам одного из игроков, что жулил в карты (лордика кстати) она опоила, связала и бросила в трюм судна, шедшего в Америку.
Другого, пытавшегося отжать её бизнес нашли в канаве, избитого и наполовину кастрированного. Второе парное сокровище ему оставили как напоминание о неудачной попытке забрать чужое. Это изощренное издевательство испугало прочих куда как больше, нежели то и дело всплывающие в Темзе трупы.
После этого Зельду еще долго не беспокоили с претензиями, и она успела заскучать.
А от того придумала себе новую игрушку – Шелковое табу, управляющей в котором поставила Адель. Попасть туда было не просто сложно – практически невозможно. Дом терпимости стяжал славу запретного плода, элитного (только для самых-самых) борделя, не каждый лорд, и тем более нувориш был вхож в сию обитель похоти и разврата.
И был очень-очень, во всех смыслах этого слова, дорогим удовольствием.
Две вещи Зельда любила в этой жизни: деньги и сестру.
Сложно сказать, что больше.
Начальник полиции был обласкан и прикормлен, компромат на половину аристократов надежно припрятан в том же банке, что и активы, а Смог, то и дело переезжал, мало ли в Лондоне злачных мест и пустых особняков.
Зельда не имела дел лишь с наркотиками. Потерявшая в детстве от опиума мать, она навсегда вычеркнула эту отраву из своей жизни, но к табаку относилась с уважением, самостоятельно смешивая курительные смеси.
Вот и сейчас она достала папиросную бумагу, насыпала из табакерки пару щепоток ароматной махры и лизнув, соорудила самокрутку. Щелкнула инкрустированная драгоценными камнями зажигалка и сладкий дымок закурился тонкой струйкой.