Зато в девятнадцати следующих разными почерками одна и та же фамилия: ЧУРКИНА.
«Вот оно как! Совсем по пословице, — почему-то краснея, подумал я. — Вот он, народ, и народ не ошибся, без твоей подсказки выбрал того, кто, по-видимому, больше всех подходит для этой должности. И ведь, наверное, этот самый народ гораздо раньше открыл потенциального вожака, раньше, чем ты успел догадаться! Что ж! Значит — все правильно. И зря опасался за демократию. Демократия никогда не может быть чрезмерной».
— Старостой класса большинством избрана Тоня Чуркина, — заключил я работу счетной комиссии. — Поздравляю вас, Чуркина, и прошу остаться. Нам еще надо поговорить…
— О-о-о! — кто-то из девочек.
— …остальные свободны.
Тоня странно взглянула, повишневела, наклонила голову. А между тем все уже галдели, стучали партами, щелкали замками портфелей. Девочки окружили Чуркину, поздравляли, хохотали, а она, оглядываясь в мою сторону, быстро-сурово говорила:
— Ну ладно. Ну что вы? Ну выбрали. Вот еще!.. Поздравлять… Ну…
Когда все ушли, Тоня осталась стоять возле своей парты, разрумяненная и по-прежнему словно бы рассерженная.
— Садитесь, Чуркина, — сказал я с улыбкой. — Теперь вы мой официальный помощник и заместитель. Даже на педсоветах иногда будете присутствовать. Надо вам познакомиться с обязанностями…
— Ну… Владимир Иванович! Меня-то ведь… ну… никто не спросил, хочу я или нет. Ну… старостой.
— Тебя избрали, — веско сказал я, считая, что пора перейти с помощником на более близкую форму общения.
— Ну и что?
— Избрали — значит, надо работать.
— Ну…
— Слушай, Чуркина, хочешь, я тебе анекдот расскажу?
Вытаращила глаза, вмиг потеряла свою суровость. «Шутит, что ли?» — было на алом, возбужденном лице.
— Вот. Слушай. Один иностранец, приехав к нам, заинтересовался, почему это на один и тот же вопрос: «Эта ли улица ведет к вокзалу?» — трое прохожих ответили по-разному. Один сказал: «Ну!» Второй: «Ага!» А третий: «Да!» Удивился иностранец и остановил четвертого прохожего, попросил объяснить. Прохожий подумал немного и ответил: «А вот почему по-разному говорят. У кого, значит, четыре класса образования, тот говорит: «Ну!» У кого десятилетка: «Ага!» А вот у кого высшее образование, тот уж говорит: «Да!» Понятно, почему я тебе это рассказал?
— Ну? — сказала Тоня и рассмеялась наконец: — Да.
«Какие ровные, прекрасные зубы у нее! Даже не белые — синеватые. Жаль, редко она улыбается. Первый раз вижу», — подумал я, а вслух сказал:
— Ты будешь отвечать за посещаемость, за график успеваемости, вместе со мной выяснять, почему не ходят, кто прогуливает, кто сбегает, — словом, ты хозяйка в классе.
— Не успею я.
— Подбери помощников. Совет класса. Можно даже утвердить на собрании…
— Да чего утверждать? Горохову — за график, милиционера — за посещаемость. Он не пропускает.
— Удобно ли? Пожилой человек.
— Ничего. Тут он ученик. Пускай меньше спит.
— Газету кто будет оформлять?
— Столяров. Сделает такую доску. Я уж думала…
«Эге! Да тут, оказывается, стопроцентное попадание. В десятку!» — подумал я и спросил:
— Ну, а как будем посещаемость налаживать?
— Вот видите, и вы «нукаете», — усмехнулась (второй раз!). — Ну, в общем… Ой, опять!.. В общем, так: класс надо разбить на пятерки, на группы, в каждой поставить ответственного, и с него — три шкуры… Чтобы знал все. С камвольного надо Задорину, у продавщиц — Осокину, у ребят из пэтэу — Фаттахова. Они близко живут…
«Все верно, молодец!» — про себя одобрил я Чуркину, с уважением уже вглядываюсь в ее деловое лицо.
— Нечесова с Орловым куда?
— А выгнать их обоих, и всё… Толку-то? Ну… Нечесова, может, оставить. Я его на себя беру. А с Орловым решайте. Выгнать его надо. Его не воспитаешь. Он тут все портит. Всех. Учиться все равно не учится. Даже книжек не носит… Из-за Лидки ходит…
— Из-за кого?
— Из-за Гороховой. А вы не знали?
— Не думал… Не замечал вроде.
— А вы поглядите, побудьте в классе. Проходу ей не дает. Она ревет от него… Да вообще из-за нее все с ума посходили. Милиционер и тот смотрит. Вот счастливая!..
— Завидуешь? Зависть в себе всегда надо подавлять. Всегда. Запомни. Да и чему завидовать-то? Орлов любит…
— Да он и не любит… Так просто… Красивая она.
— Ты же тоже красивая, — сказал я как-то неожиданно, необдуманно.
— Вот еще! Выдумали! — потемнела Чуркина. — Какая я… Я? Только всю жизнь пальцами тычут. Лапают. Бочка! Дерево! Чурбан! Фамилия даже — как в насмешку… Меня и замуж никто не возьмет, — вдруг быстро сказала она и, отвернувшись, заплакала, закрывшись руками и всхлипывая, как маленькая девочка.