— ?
— Пускай Нечесов на сочинение садится впереди меня.
— Это еще зачем?
— Ну… (Неужели не понимаете?)
— Это вы могли бы и без меня согласовать, кому где садиться. Обязательно санкции нужны?
— Владимир Иваныч! Он же иначе не напишет. Ассистент-то у нас Инесса… Инесса Львовна.
— Значит, будешь спасать Нечесова?
Вороночка на щеке. Глаза улыбаются. А правая бровь как у трагика. Высоко.
— Всех не спасешь. А Павел Андреевич? А Мазин? Он-то, пожалуй, еще хуже…
— Павел Андреевич сзади меня сядет. Уж договорились… Он дальнозоркий…
— Тоня, что это вы еще придумали? Почему обязательно я должен вам в этом помогать? В конце концов, и молчали бы…
— Ну, я никому и не говорю. Только вам.
— Спасибо. Значит, я — никто?
Смутилась. Вздохнула. Заалела густо.
— Владимир Иваныч! Да как же быть-то? Аттестат ведь всем надо. Я уж думала, думала… Все-таки вы прикажите Нечесову.
— Ничего я не понимаю. Зачем приказывать? Что он, сам себе враг?
— Да, Владимир Иваныч! Все же просто. Он же с ума сходит! Он же ничего не делает. Не готовится. Не учит… Как убитый ходит! И экзамены не хочет сдавать. Мы уже его все уговариваем, а он молчит или ругается, убегает. А вчера, я видела, стоит у забора и ревет. Вот честное слово! Сама видела. Меня он теперь не слушает. Вот я и говорю: прикажите ему…
— А что с ним такое?
— Владимир Иваныч… Он же любил Лиду Горохову. Я это давно поняла. Он и Столяров… Только он виду не показывал и не подходил к ней никогда. Он ее издали любил. Правда… Ой, господи! Как это все ужасно. За что она погибла… До сих пор не опомнюсь. Не верится мне.
И здесь пора сказать о том, с чего надо было начать.
Это было очень трудное, тяжелое, неоткрывшееся дело. Всю последнюю четверть я ходил в милицию, встречался со следователями, с участковым, бывал в прокуратуре. Следствие установило: Горохова отравилась. Приняла чрезмерную дозу «одного лекарства», как сказали мне в следственном отделе. И спросили тут же: «Не знаете, случайно, ей никто не грозил? А может быть, вы в курсе, с кем она дружила?»
Здесь я был действительно «не в курсе». Кроме Столярова, о котором у меня не поворачивался язык говорить, да было бы и глупо, я ничего не знал, не предполагал, не мог представить. И все-таки в гибели Гороховой было нечто невыносимое. И это невыносимое лежало на мне, на Чуркиной, на всем классе. Я понимал это и ничего не мог сделать. В последней четверти едва не бросил школу Столяров, и много пришлось с ним повозиться, спасать от шока. Нечесов вел себя странно. В классе был тих, на улице, говорили, снова видели его с ребятами Орлова, прогуливал через день, но двоек не набирал, допущен к экзаменам по всем предметам.
Не так давно меня снова пригласили к следователю, теперь уже не в милицию, а в прокуратуру. Новый следователь принял радушно, точно мы были век знакомы, именовал по имени-отчеству и сам был слишком уж не похож на детектива. Мужчина лет за сорок, похожий скорее на конторщика, на счетовода, ничего в его взгляде не было проницательного. Обыкновеннейший человек за обыкновенным канцелярским столом, следователь был в мятом синем пиджаке с каким-то значком на лацкане. И курил «Беломор». Мне закурить не предлагал.
Следователь извинился за беспокойство — мне и в самом деле было беспокойно, как-то тягостно — и сказал, глядя в раскрытую папку:
— Не поможете ли вы нам хоть чем-то в выяснении следующей детали… Ваша ученица, точнее, Горохова Лида, она ведь, как показала экспертиза, была… точнее, готовилась быть матерью… И не захотела, выпила чрезмерную дозу этого… средства. Не добавите ли вы к следствию хотя бы что-то… Так сказать, проясняющее ее взаимоотношения с кем-либо из учащихся?
Горохова? Матерью? Да это что же? Откуда? Ведь скромнее Лиды Гороховой в моем классе не было никого! Здесь речь идет, по-видимому, о неоформленном замужестве… Что ж, Горохова могла и не докладывать мне о своей личной жизни. Она взрослая, совершеннолетняя. И все-таки я ничего не мог понять… Тихий омут? Лида Горохова?! А тот высокий парень, с которым она танцевала на вечере? А Орлов? Нет. Невозможно. Все это какая-то дичь…
— Вы уверены?.. — робко спросил я.
Но следователь только иронически качнул головой, давая понять, что мой вопрос глупость.
— Итак, вы ничего не сможете добавить? Даже предположительно? — Он помрачнел. — Ну что ж… жаль… А здесь ведь, кажется, ключ к гибели девушки…
Я вышел из прокуратуры как бы оглушенный. Долго шел, не замечая даже, где иду, куда, по какой стороне. Очнулся перед перекрестком. Какую жизнь вела Лида Горохова? Да что я мог сказать? Одно только — самую чистую, самую скромную, трудовую. Конечно, такая красавица не могла быть одной. К ней тянуло. Вероятно, у нее были друзья и, возможно, была любовь… Но ведь Горохова не делилась со мной. А в эту осень и зиму была даже строго отделена каким-то непонятным мне холодным барьером.