Рэй Кинг умудрялся выглядеть важным и величественным даже без рубашки. Он изначально свёл одежду к минимуму, понимая, что в ходе того, чем мы тут планируем развлекаться лишние тряпки – лишнее. Мало кому без одежды удаётся выглядеть внушительно, а не гротескно. Он, как всегда, справлялся.
– Прежде, чем мы начнём, предлагаю ещё раз оговорить правила, – проронил Ральф.
– Естественно, лучше оговорить заранее. Насколько знаю папочку, он натура увлекающаяся и развлекаться готов круглыми сутками. Ограничение во времени – миленькая деталь, без которой лучше в этот омут не соваться.
– Полчаса всех утроит? – выдвинул предположение Рэй.
Ливиан пожал плечами, как бы говоря, что он тут на положении главного гости и зрителя, решать ничего не желает и более, чем доволен таким положением дел.
– Когда всё закончится, со мной или без меня, ты дашь Сандре уйти и не станешь держать её около себя силой.
– Что значит, с тобой или без тебя? – снова фыркнул Энджел. – Если ты проиграешь, получается, что всё остаётся как есть?
Я бросила на брата недовольный взгляд. Ты вообще на чьей стороне?
– Ты отпустишь её даже в том случае, если у меня уйти отсюда не получится.
– То есть, даже если ты сломаешься? – приподнял бровь Рэй. – Это вряд ли.
– Проигрыш будет засчитан, если я буду кричать. Или стонать. Но умереть можно и молча.
Я нахмурилась. Мне всё это не нравилось, и с каждой минутой всё сильнее и сильнее. Я готова была почти сожалеть о том вечере в «Астории».
– Ты будешь кричать, мой сладкий. Я умею развязывать языки, поверь мне. Как и лишать самообладания. Это одно из немного, в чём я хорош. Хотя, вру, конечно – я во всём хорош, за что бы не взялся.
– Не хочу лишать тебя даже толики твоей самоуверенности, Рэй, – сквозь привычную меланхолию Лунного Принца всё же просвечивал намёк на иронию. – Но ни у кого не получится всегда и во всём быть первым. Ты не исключение. Все когда-нибудь проигрывают.
– Не сегодня.
– Сегодня.
– Почему ты так в этом уверен?
– Ни в коей мере не хочу усомниться в твоей силе и фантазии, просто я никогда не кричу. А ведь до сих пор у меня не было такого прекрасного повода проявить сдержанность, как сегодня.
Классно быть прекрасным поводом.
– Любая бесстрастность, мой сахарный мальчик, это лишь броня. Нет такой брони, которую нельзя было бы разрушить.
– Да, папочка, для этого и ставится ограничение во времени, – в очередной раз беззастенчиво влез в их диалог Энджел.
Ливиан предпочитал хранить молчание. Как и я.
– Если через полчаса ты не издашь ни звука, я отпущу её, – кивнул Рэй.
– Ты не нарушишь слово?
– Я никогда его не нарушаю. В том случае, когда даю.
А нужно сказать, что случалось это крайне редко. Но свои обещания Рэй сдерживал всегда. Это правда. Он следовал своим внутренним правилам безоговорочно, жалко только, их редко удавалось понять.
Я мысленно готовила себя к самому страшному и приняла твёрдое решение держать себя в руках чтобы не произошло. В конце концов в действительности лишить Ральфа жизни у Рэя вряд ли получится. А кроме смерти, такие, как они, всегда вылечиваются.
Совершенно прекрасен, совершенно безумен, совершенно беспощаден – все эти эпитеты прекрасно определяют моего отца. Сердцебиение моё ускорялось, то ли от страха, то ли от привычного гнева за то, что я ничего не могу контролировать, но вынуждена быть бесконечно безмолвным созерцателем, лишённым права голоса.
– Приступим?
Рэй приблизился к Ральфу неумолимо, бесчувственно и уверено.
– Я готов, – медленно и торжественно развёл в стороны полы белоснежной рубашки Ральф.
Выражение его лица было привычно нейтральным и нечитаемым. И чуть-чуть меланхоличным, как у ангела, скорбящего о несовершенстве этого мира. Или о том, что он пал и вернуться туда, где так легки облака и крылья птиц, он уже никогда не сможет.
Его бледность вряд ли была здоровой, как и алые пятна румянца на скулах. Контраст между серебристо-лунной кожей и блестящим шёлком длинных волос отсутствовал, но они прибывали в полной гармонии. Его платиновые волосы казались лунным сиянием на фоне ночного неба. Или ёлочной канителью в морозную ночь.
Первый удар Рэй нанёс банально – сжатой в кулак рукой, попав точно в точку смыкания нижних рёбер.
Я ощутила странную волну возбуждения и отвращения к самой себе одновременно. Я не хотела принимать эту часть себя, хоть отрицать её было бессмысленно. Чужая кровь и чужая боль против воли вызывали во мне эмоциональный накал. Я не меньше других жаждала ступить на тонкий лёд и услышать, как от затрещит под ногами; жаждала, чтобы земля, наконец, разверзлась, дав возможность заглянуть в бурлящую между льдами лаву.