Так заливные луга завораживают и обманывают неосторожного путника. Ему-то кажется перед ним гладкая твердь, а ступить – и пиши пропало. Провалишься, с головой уйдёшь под воду, затянет в трясину, и никто уже не спасёт.
Этот обречённый взгляд единственное, что не лжёт. Это существо обречено на порок и боль, и всякий, кто осмелится протянуть к нему руки, разделит с ним эту участь. И не вытянуть ни за что. Уж я-то знаю. Сколько раз я пыталась вытаскивать из этого Энджела, но наркотики и похоть рано или поздно всегда побеждали. Бой был неравный.
– Ты считаешь меня слишком слабым, чтобы – что?.. – я опомнилась, поняв, что всё это время он не отводил взгляд от моего лицо точно так же, как я не отрывалась от него.
– Скажи, ты уже успел переспать с Альбертом?
Он нахмурился. Я ждала, что он скажет что-то, вроде: «Какое это имеет значение?», «Речь сейчас не о том».
Какое-то время он молчал, лишь дыхание его слегка участилось.
– Твоё молчание я принимаю за ответ «да». А как насчёт красавицы Синтии, госпожи Элленджайт? С ней ты тоже успел сблизиться?
Длинные, влажные полукружия тёмных ресниц опустились, отбрасывая тени на бледные щёки. И почувствовала, как просыпается во мне злость.
– Ты в городе – сколько? Две недели? Три? Уверена, помимо Альберта, Синтии, меня и моего папочки ты успел пообщаться и с теми, кто не так ярок и легко запоминается.
– Свободные люди потому и свободны, что… – он нервно облизнул бледные губы, пробуждая во мне воспоминания о том, как он целовал меня. И не только целовал.
Элленджайты или Кинги – злость в нас тесно граничит с сексуальным возбуждением. Куда больше, чем с нежностью или любовью.
–Потому что ограничения не обозначены.
– Как благоразумно ты подбираешь слова. Ограничения, границы – ну, разве это не скучно? Разве не приятно их нарушать, ломать, обесценивать? Расширять окно Овертона, не признавая святынь?
– Я не люблю ломать, Сандра, веришь ты мне или нет. И я готов уважать границы, когда они существуют.
– Ты пытаешься обелиться в моих глазах? – недоверчиво усмехнулась я, скрещивая руки на груди, словно выставляя этим жестом тот самый барьер, который он пытался признать на словах. – Или мне это только кажется?
– Я не задумывался об этом, но, наверное, да.
– Зачем тебе это? Какая тебе разница, что я о тебе думаю?
– «Зачем тебе это?», – как часто вы, женщины, задаёте этот вопрос. И ты сама знаешь, зачем. Ты чувствуешь это.
– Ничего я не чувствую!
– Не отрицай правды. Я же тебе не лгу. Ты знаешь, что запала мне в душу с нашей первой встречи.
– Да с чего бы мне это знать? – искренне удивилась я. – Хотя, это вполне логично и укладывается в схему. Мальчик, которого все хотят западает на девочку, которая просто встала, отряхнулась и ушла! Прости, если задела твои нарциссические чувства. Впрочем, можешь и не прощать. Я уже в твоей коллекции, можешь расслабиться и лететь за новым трофеем…
– Ты даже говоришь быстрее, чем обычно. С чего бы?
– Я всегда говорю быстро, если моя речь длиннее одного предложения. Дурная привычка. Одна из многих.
– Ты так сильно боишься привязаться к кому-то?
– Я не боюсь. Просто не хочу.
– Панически не хочешь.
– С чего бы мне привязываться к очередной эротической игрушке моего отца?! Не говори глупостей! Да если бы я не была напугана до смерти, я бы вообще с тобой не разговаривала. Такие, как ты, хороши при свете луны, Лунный принц, но, когда всходит солнце… когда всходит солнце, ночь лучше всего забыть.
Его лицо дрогнуло, как если бы я ударила его и снова это молчание с ускорившимся дыханием.
– Что ж? Это закономерно. Ничего в жизни не меняется, правда? Даже после смерти.
– Ты о чём?
– Зачем ты задаешь эти лживые вопросы? Ты знаешь о чём я. Ты ведь была там, когда эта дура Синтия воскрешала меня из мёртвых? Хотя для меня всё выглядит так, будто я очнулся в Аду, а вовсе не воскрес. Поэтому больше не советую тебе играть со смертью. Как ни плох свой родной мир, в гротескной пародии на него будет ещё хуже.
Он мягко и плавно поднялся.
– Ты уходишь? – испуганно выдохнула я.
Он обернулся через плечо, и снова в его прозрачных, как лёд, глазах, отражались насмешка, печаль и давно укоренившаяся душевная боль.
– Твой голос звучи так, будто ты знаешь – захочешь, и я останусь.
– Я понимаю, что обидела тебя.
– Так извинись.
– Я действительно так думаю. И будет неправдой, если я скажу, что не хотела тебя обидеть. Потому что на самом деле – хотела.
Он резко притянул меня к себе, глядя в глаза так, будто намеревался прочитать в них мои мысли и чувства. В первый момент я подумала, что он меня ударит. Отец всегда бил, когда я переходила дозволенный им порог.