Но Ральф лишь провёл ладонью по моим волосам:
– Тебе нравится доставлять людям боль – вообще? Или я один вызывают у тебя такие чувства?
Я растерялась, задумавшись над ответом:
– Думаю… думаю, всё дело в тебе.
Какое-то время он смотрел на меня очень внимательно, пристально и с таким выражением, что у меня защемило и, одновременно с тем, сильнее забилось сердце.
– Что ж? Я не против боли. Если она приблизит меня к тебе, почему бы нет? Как ты хочешь? И что ты хочешь? Делай, всё, что нравится – я весь твой.
В его мягком голосе хотелось утонуть, а глаза затягивали в глубину, как омут. Тепло от его тела как магнитом тянуло к себе. Так хотелось хоть немного отогреться и прогнать призраков.
«Он спал с твоим отцом», – напомнила я себе. – «Он – Элленджайт. С его помощью все демоны, с которыми ты пытаешься бороться освободятся, и ты кончишь так, как кончила твоя мать».
– Я не хочу… – я отодвинулась назад, вновь укрываясь одеялом. Словно улитка, уползающая в свою раковину.
Казалось, мой ответ его разочаровал. Но Ральф не сделал ничего, чтобы удержать меня. Не знаю, к моего облегчению или разочарованию?
– Я просто не хочу быть одна.
– Я понимаю. Никто не хочет.
Мы вернулись на свои места. Я сидела, обняв колени руками. Он снова лёг, закинув руку за голову. Расстегнувшийся манжет на руке обнажил кожу. Я нахмурилась, обнаружив на ней шрамы.
– Что это?
– Где? – не понял он.
Я взяла его за руку, притягивая к себе.
В первый момент он охотно поддался, а потом, словно сообразив, что привлекло моё внимание, напрягся, не давая мне взглянуть.
– Похоже на шрамы. Но, у таких, как ты, шрамов нет.
– Это не шрамы, – голос его звучал тихо и совершенно без эмоционально. Из него исчезла певучая обволакивающая мягкость. Голос стал походить на взгляд – лёд.
– А что?
– Следы от уколов.
– Я бы спросила: «Да ты шутишь?», – но сама понимаю, что нет. Какие, к чёрту, уколы, если Элленджайты способны обзавестись новой печенью, кишками или сердцем в течении получаса?
– Новое изобретение твоего отца. Следы остаются на коже до тех пор, пока препарат продолжает действовать. Эти следы – как индикатор.
– И что за препарат?
– Мне не хочется об этом говорить. Это, правда, неважно.
– Неважно? Уж позволь, я сама решу, что для меня важно, а что нет, ладно? То, что он обычно проверяет на других, он потом применяет к моему брату. И эти его пыточные игрушки раз от раза всё извращённей и изощрённей.
– У тебя несколько братьев. За какого из них ты переживаешь?
– Так уж получилось, что лишь к одному из них я привязана по-настоящему.
– Расслабься. Твой отец не для твоего брата эту химию изобретает.
– А для кого же тогда?
– Для себя. Ему нравится развлекаться таким образом. И мне тоже. Ну, и поскольку всё это никак не касается твоего любимого брата, может быть, сменим тему? Давай поговорим о чём-нибудь другом?
– О чём?
– Обо мне, например.
– И что мы в этой теме станем обсуждать?
– Сколько сарказма! Действительно, что тут обсуждать? Моя персона тебе совсем-совсем не интересна.
Я усмехнулась. Мы оба понимали, что это не так.
– Я никогда такого не говорила. Такая эксклюзивная прелесть как ты разве может быть не интересна? Я всего лишь не хочу быть той бабочкой, которая вослед за другими полетит в огонь. Мои серые крылышки мне слишком дороги.
– А я рискну утверждать, что всё же полетишь. И тебе понравится. Даю слово.
Глава 14. Ральф
И что ему ответить, чтобы уж совсем банальностью не прозвучало? Я чувствовала такую подавляющую усталость, на грани опустошённости, что совсем не хотелось язвить или спорить.
– Расскажи что-нибудь, – попросила я, укладываясь на подушку.
Стоило повернуть голову, как наши лица оказались совсем рядом.
– Сказку на ночь? – усмехнулся он.
– Лучше – о себе.
Мне показалось, или с губ его слетел лёгкий, подавленный вздох.
– Если я начну говорить о себе, это будет недобрая сказка.
– Я добрых и не жду. Мне не так уж сильно нужны сказки. Я согласна и на правду.
– Я не люблю говорить о себе, но, если ты просишь?.. Почему бы и нет?
– Как чувствуешь себя, умирая в одном веке и очнувшись в другом? Как тебе новый мир?
– Если отбросить мишуру, вроде новомодных гаджетов и этих суетливых, шумных машин – да всё то же. Люди не меняются, их суть остаётся прежней. Научить использовать технику несложно. Гораздо легче, чем принять тот факт, что все, кого ты любишь – мертвы. Почти век. Когда собираешься умирать, ты вроде как уходишь, а оказалось – ушли от меня, – он снова улыбнулся своей странной, меланхоличной и в то же время насмешливой улыбкой.