Ральф замолчал.
У него был тихий, мягкий и словно укачивающий голос. Слушая его рассказ, я будто грезила наяву, видя перед собой образы, настолько живые, что это походило на просмотр сериала. Или, скорее, снов.
– Ты обманулся в своих надеждах? Твой брат и отец – он походил на свою мать?
– И да, и нет – это я про ожидания. И нет, Ральф не походил на мать. Он был сложным человеком и странно было бы, будь это иначе. Первое время мы жили в маленьком домике, когда я впервые его увидел, он показался мне пряничным домиком фей. В нём было теплее, чем в больших апартаментах Виргинии, и комнаты вдвое меньше, но всё же он был добротно выстроен, отлично хранил тепло. В нём были цветные витражи над входной лестницей, уводящей на второй этаж, к спальным комнатам.
Ральф был настоящим Элленджайтом и любовников, как и любовниц, у него было много, но он никогда не приводил случайных людей домой. Он никогда не продавал меня и не заставлял спать с кем-то за деньги. Ральф в первое время даже пытался покупать мне игрушки. Это было забавно, ведь во мне из детского оставалось только разве что рост да голос? Заметив мою склонность к музыке, он приобрёл белый рояль и скрипку, причём никакую-ни будь подделку, а от настоящего дорого мастера. Он любил живопись, сам прекрасно рисовал и обучал этому нас с братом.
– С братом? – встрепенулась я – Прости? У тебя был брат? Я что-то упустила?
– Да, у Ральфа был ещё один сын. Самое забавное, что отец назвал его в честь того, кого Виргиния так ненавидела, в честь своего отца – Винсентом. Не знаю, хотел ли этим выбесить нашу мать окончательно или в глубине души питал какие-то сентиментальные чувства, которым никогда не давал выхода. Но там или иначе, мой брат словно стал вторым изданием своего деда, бросившего семью ради цыганки, и на свободе сумевший сколотить состояние заново, построив новую империю, а я… я был отражением моего отца.
– А кем была мать твоего брата?
– Не знаю, – пожал плечами Ральф. – Отец говорил о ней очень мало, можно сказать – почти никогда.
–Почему?
–Как я могу ответить на твой вопрос, если сам почти ничего не знаю?
– Но ты ведь не мог не думать о том, кем была мать твоего брата?
– Почему я должен был думать об этом? Мне было всё равно. Хотя, судя по его смуглой коже, чёрным глазам и огненному темпераменту, она могла быть испанкой, может быть, итальянкой, не исключено, что латино. Что уж там у них с отцом случилось? – Ральф пожал плечами. – Возможно, она умерла при родах, в те годы это было не редкость; может быть, бросила ребёнка, так как была слишком молода, чтобы воспитывать его сама. Ральф тоже был молод, но оказался вынужден заботиться не только о себе, но и о нас.
– Он справлялся?
– Откровенно говоря – не знаю. По теперешним меркам премии «Отец года» ему бы точно не дали.
Я попыталась представить себе любого, даже семи пядей во лбу, двадцатилетнего пацана в двумя детьми на руках и без копейки содержания со стороны. Впрочем, Виргиния правильно заметила – Элленджайты всегда найдут, что продать и где отыскать деньги.
– Он заботился о нас. У нас была еда, кров и одежда, даже нянька и гувернёр. Правда, рано или поздно дело заканчивалось очередной интрижкой – для него мимолётной, чаше всего по пьяни или под кайфом, а для них – разбитым сердцем и расчётом. Так что люди в нашем доме менялись.
Он занимался нашим образованием. Нас учили читать, писать, латыни, музыку я уже упоминал, фехтование и верховая езда, танцы, стихосложение, рисование, цикл естественных наук. В свои «светлые» дни он был само очарование. И с нами – в том числе, хотя большей частью старался держаться отстранённо, не приближая и не отдаляя нас от себя, передавая полномочия третьим лицам.
Для меня он был чем-то вроде бога. Я старался как мог заслужить его доверие, мне хотелось, чтобы он любил меня, но… не я был его любимым сыном. Это вполне понятно, учитывая мою предысторию. Винсент был для него просто ребёнком, а я – ребёнком-уродом, чем-то, что изначально не имело право на существование, но раз появилось, то выкинуть за борт неправильно, не гуманно. Он словно видел во мне отражение самого себя – той части, которую он не любил, не принимал и, быть может, стыдился.
С «светлые» дни это почти никак не проявлялось, зато разница в отношении ко мне и Винсенту становилась более, чем заметной, когда над нашим домом восходила Тёмная Луна.